— Разбираться. Все военные переговоры через обычный телеграф… Всего не зашифруешь…
— Да-да. А не выступить вам сейчас с коротким сообщением?.. Как раз есть вопрос об утверждении членом коллегии Наркомпочтеля заведующего телеграфной сетью Волленберга…
— Кстати будет.
Автомобиль провалился в ухаб, дернулся; мотор взревел, задохнувшись газом, заглох. Шофер и охранник, сидевший впереди, выскочили. Владимир Ильич, воспользовавшись, приник к жесткому плечу чекиста.
— С телеграммой этой… я усматриваю и другое, Феликс Эдмундович. Утечку сведений. И откуда?! Знаменка. Реввоенсовет действительно подумывает о демобилизации… Не в прямом смысле, конечно… Сегодня будем рассматривать тезисы Троцкого о переходе на милиционную систему и трудовой невинности. Войне ж не вечно быть. К весне, полагаю, покончим с Деникиным… если не оплошаем под конец.
Владимир Ильич откинулся на спинку; покачивался, прикрыв глаза. Возбуждение улеглось; расслабившись всем телом, пытался восстановить силы. А силы нужны — рабочий день в самом разгаре. На заседание Политбюро уйдет, как обычно, часа четыре. Нет, не устал; просто надо остыть. Кажется, высказал все, что хотел, всего-то не выговоришь. Покой навевал человек рядом…
На повороте встряхнулся. Вздремнул? Ощутил, как чекист осторожно отводит локоть — поддерживал. Значит, задремал. Легкая тень коснулась сознания; задела и не прошла. Завозился беспокойно, кутаясь в потертый мех ворота. Что это? Надя лежит еще, не поднялась… Полегче ей. Ах, да! Петроград… Зиновьев совсем совесть потерял!.. Ну, Зина давний партиец, может, неплохой и работник… Но ведь жена! Трижды за какой-то месяц в резолюциях ЦК запрещалось… Нет, Петроградский комитет партии все-таки допустил избрание Лилиной членом коллегии отдела народного образования Петросовета. Наверное, не без благословения наркома Луначарского. Так и обретается в Питере, никогда нет на месте, на Остоженке. Вчера сумел все-таки поймать и высказать ему упрек… В Москве до сих пор нет хорошего памятника Карлу Марксу.
Что-то еще по Петрограду… Ну да! Угроза наступления Юденича на город так и остается… Решить о пополнении 7-й армии… Непременно решить! Утвердить Киргизский ревком… Да, да. Съезд «рабочей партии интернационалистов» ходатайствует… при вступлении своих членов в ряды Коммунистической партии исчислять их партстаж со дня вступления в РСРПИ. Не слишком ли много хочет Коллонтай? Нет, дорогая Александра Михайловна, тому не бывать… Милости просим… со дня подачи заявления. Никаких п е р е х о д о в, никаких с л и я н и й. Да, а что там от Федора Сологуба? Просьба о выезде за границу… на время. Что ж, вольному воля. Не каждому интеллигенту… тем более писателю-символисту… ляжет на душу новая Россия, рабоче-крестьянская, голодная, холодная… вся в крови… Чур меня!.. Наркома земледелия Середу ввести в президиум ВСНХ… Протест Иоффе… И тут протест! Что ж, послушаем…
Рессоры мягко покачивали. В ритм попало слово… «Крым… Крым… Крым…» Да, Крым! Воображение тотчас перенесло его туда, далеко… А видит — карту. Никогда не был в тех краях, на юге России. Зато думает ежедневно, ежечасно. Юг, Южный фронт… Два полных года не перестает думать! Будет ли конец?! Будет… Должен быть… Не с о з д а т ь Крым! Куда отступают войска Деникина? Это важно, архиважно… Если в Крым… направить туда весь удар! Вышвырнуть в Черное море все остатки белогвардейщины. Позвонить Сталину, в Харьков… Нынче же позвонить! Вызнать и у главкома… А что… заскочить на Знаменку, в Полевой штаб? Никогда не был. Да, да, после Политбюро… Склянский давно приглашает. Кстати, он докладывает о Крыме. Вот с ним и заскочить…
Отрешаясь на какой-то миг от насущных, текущих забот, Владимир Ильич повернулся к Дзержинскому; доверительно положил руку ему на колено:
— А вы замечаете, Феликс Эдмундович… как мы научились портить русский язык? Послушать некоторых ораторов… Иностранные слова употребляем без надобности, да вдобавок неверно. Зачем, скажите на милость, говорить «дефекты», когда есть «недостатки» или там «недочеты»?..
— «Будировать»… — Дзержинский рассмеялся на иронично-страдальческую гримасу Ильича.
— Вот-вот… Конечно, когда человек, недавно обучившийся грамоте, принимается усердно читать газеты, он невольно усваивает газетные обороты. Но именно газетный язык у нас начинает портиться. Прямо зло берет! Перенимают французско-нижегородское словоупотребление… худшее от худших русских медведей-помещиков. А ведь это затрудняет наше влияние на массы. Не пора ли объявить войну коверканью русского языка?!