Сталин попыхал дымом.
— Кому добивать Деникина… нэ важно, товарищ Егоров. Важно добить. Донбасс нужен нам, уголь… Москва запросила топлива.
Так вот чем он занят сию минуту! Выходит, звонили не из Полевого штаба. Адъютант ошибся. Из Кремля. Что же его могло обрадовать? Может, забирают? Что-то вроде обиды шевельнулось у Егорова — почувствовал себя оставленным, одиноким.
Перемена в лице командюжа не ускользнула от Сталина. За два месяца совместной работы присмотрелся к этому человеку, проникся; покорили в нем внешнее обаяние, душевная великорусская щедрость и простота, а особенно военный дар. Как стратег, Егоров мыслит смело и широко; немало взял от него долгими ночами у оперативных карт. Но ближе все-таки стал он ему совсем с недавних пор…
С неделю, как Сталин здесь, в Харькове. В Курске его потревожил сигнал: с командюжем неладно. Прибыл тут же, среди ночи. Отыскал Егорова в «Гранд-отеле», в бывших хоромах бежавшего генерала Май-Маевского. Не узнал!.. (Полмесяца не виделись: Егоров в своем поезде следовал вместе с наступающими войсками.) Поразило лицо, обрюзгшее от запоев и угарных ночей; жесткая рыжая щетина, мятая несвежая нательная рубаха с оторванной пуговицей вызывали жалость и возмущение. Разогнал прихлебателей; под полевой штаб фронта и ставку командюжа подобрал другое помещение, неподалеку, за речкой Харьков — здание Судебных установлений.
Духовно надломленный, Егоров умолял помочь ему уйти из армии; показывал заготовленное письмо, в котором выспрашивал для себя директорство Мариинским театром. Военная-де карьера не удалась, попытает доли на поприще вокального искусства. В порыве откровения признался о 5-м и 6-м годах в Закавказье, Как мог, Сталин успокоил: то была зеленая пора, солдатство, а солдату положено приказы выполнять. Он лично, Сталин, послужной список его знает, и тифлисские события считает «детским грехом». Попросил выкинуть из головы и никому не напоминать: давнее, мол, дело, быльем поросло. Уговорил не посылать в ЦК и слезливого письма. Сам же Сталин, выказывая доверие, поддержал в тяжелую пору — добился от РВСР утверждения его в должности командующего.
Сейчас, глядя на подтянутого, выбритого командюжа, не жалел Сталин о содеянном. Егоров в считанные дни обрел былую стать и уверенность; боевой задор так и прет из него. Нынче войска, после передышки и перегруппировки, начинают наступление в глубь Донецкого бассейна. Место командюжа, конечно, там. Зашел попрощаться. Заметив, что звонок из Москвы встревожил и озадачил его, Сталин успокоил:
— Ильич звонил. От главкома… Случайно попал. Интересовался нашими делами. Ждет скорейшего освобождения Донбасса.
— А вас… не отзывают?
— Зачем? На нашей совести еще маршал Пилсудский. Войдем вот в соприкосновение за Днепром…
— Думаете, рискнет? — неуверенно спросил Егоров.
— Когда палец на курке заряженного ружья… Удержаться трудно, чтобы не нажать. Но это… завтрашнее. И не такое страшное… А пока — Донбасс. Так что поезжайте, Александр Ильич. Воюйте, не оглядывайтесь. Штаб фронта из Серпухова будем переводить в Харьков.
Егоров не нашел слов благодарности.
Глава одиннадцатая
Бесновалась в ночи морская пустыня. Одинокий катер бился в судорогах; протаранив стену воды, он на миг застывал и обрушивался в пустоту. Снова зарывался в волну. В такт ему откуда-то из глуби, выворачивая всего наизнанку, поднималась теплая муть. Постояв у языка, отпускала. Единственное спасение — валяться в провонявшей бензином каюте на узкой деревянной койке, вцепившись в нее холодными липкими пальцами. Койка резко уходила из-под онемевшего тела — муть подступала к стиснутым зубам. Глаза слепо блуждали в мертвенно-фиолетовом полумраке, упираясь в тусклый ночник над иллюминатором. Стон обшивки, рев шторма и захлебывающийся стук дизелей перемещались, давили на перепонки, многократным гулом перекатывались в чугунной голове. Заполнившее всего до краев тупое безразличие приглушало муки. Время остановилось… Только теплая муть, переливаясь, ритмично вела свой отсчет…
Койка присмирела. Выровнявшийся катер пошел глаже. Слышно, падали обороты. Протяжно взвыла сирена — где-то рядом ответили…
— Катер начальника обороны Крыма генерала Слащова!
Усиленный рупором крик вернул сознание. Ну уж к чертовой матери! Этот е г о катер! Что угодно: вагон, седло, собственное брюхо, наконец… Только не эта посудина. Кому орет? Жидкую занавеску иллюминатора пробил сноп белого света — больно ударив по глазам, пропал. Прожектором обшаривают. Сторожевые корабли на рейде?