— Что там еще?
— Да известно что…
Утро. Размытое в белесой дымке солнце едва отлепилось от черепичных крыш Корабельной слободы, тепло поглаживает выбритые щеки, непокрытую голову… Чуть хрипло дышит декабрьское море. Аллеи Приморского бульвара мертвы. Их любимое место вечерних прогулок. Разноцветные огни. Вальс из ротонды. Софья в белом. Мягко обвив обеими руками его согнутый локоть, припадает русой челкой к эполету, шепчет что-то, тихо смеется. А ему одна забота — снисходительно созерцать, как самоуверенно стреляют в нее глаза фланирующих морских офицеров. Ушло все куда-то. Вернее, отняли…
На Большом рейде — намертво вросшие в свинцовую воду военные корабли. Редко над каким полощется на макушке бугшприта андреевский флаг — остатки Черноморского флота. Чаще попадаются полосатый французов и красный паук англичан. Союзнички. В мировой продали и тут в тягость. Сочувствовали бы себе откуда-нибудь издали, не совали нос. Не так давно — шестьдесят пять лет — эти флаги «приветствовались» озверелым ревом Константиновской и Михайловской батарей, истошным воем раскаленных болванок. А ныне — «милости просим» — салютами и маршами. Стыд-то какой. Перед н и м. Перед е г о застывшим в бронзе сознанием выполненного солдатского долга. Выходит, где-то есть меж ними разница…
— Ваше превосходительство…
У Фроста дурная манера неслышно подходить сзади.
— Тот капитан вас разыскивает. Совещание соберется не в крепости, а в штабе флота, на площади…
Вместо привычно пляшущих озорных огоньков в серых глазах адъютанта — тоскливая пустота. Небось, стервец, нашкодить где успел. Не похоже: прямо смотрит.
— Так пора уже…
Звонко щелкнула крышка серебряных часов. Именные, от нижних чинов лейб-гвардии Московского полка.
— Еще четверть… Что нос повесил, Сережа?
В ответ чуть сошлись покатые плечи. Кто, мол, знает. Потом сорвалось:
— Дерьмом тут попахивает, Яков Александрович.
Знает сотник, ему многое дозволено. За собачью преданность, веселый нрав и ненасытную жажду вражьей крови. Не угодит чем в тылу — в бою с лихвой воздаст.
— Вот как?
— Да-а, знаете… — перебинтованная в запястье рука прочертила вялую петлю. — В «Ветцеле» побывал, напротив… В нашей-то еще порядок: больше, кто служит. А там толкотня, гам, коридоры битком сундуками. Публика, по манерам видать, вся высокая: графья, князья всякие… с семьями, женами, любовницами, сворой холуев и гувернанток. Военные попадаются: поручики, ротмистры, полковники… даже гвардейские… прошу прощения. Только и галдеж: очереди, запись, визы, Константинополь… Тягу дают, в общем…
Генерал молча изучал медленно плывущую под ногами ленту желтого морского песка, не перебивал. Глазаст сотник. Впрочем, это теперь каждый солдат на фронте затылком чует. Потому так тяжело поднимаются цепи в атаку, и так легко, как вещает Осваг, «отходят на заранее укрепленные позиции». Дезертирами части теряют больше, чем убитыми…
— А нынче чуть свет из номеров повысыпали, мечутся… Позавчера в Ялте местные большевики под носом у коменданта листовки свои поразвесили. Один лысый колотит себя в грудь, чуть не ревет, сопли размазывает… Сам, кричит, видел, так прямо и написано: «Бур-жу-ям настал конец». Трясутся все — восстания ждут…
— Какого восстания?
— Да то слухи…
Слухи? Большевики здесь, несомненно, есть. Рабочих в городах хватает. Это — сила. И сила нешуточная. Могут воспользоваться всей этой бестолочью. Всадить ему нож в спину и облегчить красным дорогу в Крым. Как уже было. Не откладывая, наведаться в контрразведку. Там-то должны знать точно. И если что, повернуть часть штыков корпуса внутрь Крыма. Иначе дело дохлое.
— У меня, вы же знаете, батя, царство ему небесное, в четырнадцатом в Восточной Пруссии лег, с Самсоновым. Пять дюжин десятин под Тимашевской оставил. А я их так и не знавал своими. Во сне вижу, как по утрам моя пашня парует. Рублю когда, шашку до боли стискиваю — вернуть родительским потом нажитое. Ради этих, что ли… Наступали — тащили на горбу, отступаем — опять тащим. Про Ялту услыхал — подумал, начни им здешние красные кишки выпускать, стоял бы и смотрел… Ей-богу! Простите, Яков Александрович…
— Ничего, Сережа…
Что-то сломалось в русском солдате. И армия уже не та. Вот что страшно. Вот что гнетет, пугает… И нужно ли закупоривать горлышко крымской бутылки, если на дно — к пароходам поближе — стеклось все тыловое дерьмо. Превратило Крым в гигантскую клоаку России… Ну и мысли стали посещать… Стыдитесь, генерал-майор Слащов! Прочь блажь! Вы — наследник Невского и Суворова! Вам приказано защитить клочок русской земли. Исполняйте. Не можете — кольт в кобуре. К вашим услугам, Жестче захрустел под сапогами песок.