— Да тут еще… Хожу меж телегами, барахло грузят, от ропитовской пристани отходят сегодня два. Тянут за рукав. Оборачиваюсь — жид какой-то засаленный. Не желайте ли, гнусавит, всего за сто пятьдесят тыщ керенками поиметь английский паспорт и билет третьего класса на послезавтра. У меня глаза на лоб. Откуда, говорю, возьму столько…
— Нам с женой тоже не по карману…
— Так и я ему… Запричитал, гнида, жалко, мол, меня, а вот другие где-то берут. Ловите, говорит, господин офицер, дельфина и на нем — в Турцию, а то большевиков дождетесь… Ну я, понятно, не утерпел… Лошадь, жаль, напугал…
Аллея вывела на Нахимовский проспект, прямо перед Морским собранием. Свернули влево, к одноэтажному неприметному зданию штаба Черноморского флота, затиснутому между «Кистом» и памятником Нахимову. Фрост повеселел — замахал длинными руками.
— А в ресторане эфиопа встретил! Настоящего, черного-пречерного, как на картинках, ей-богу. Моряк французский, в шапочке такой. В роско-ошном мундире, какого я в жисть не видал, но наш — генеральский, эполеты, золотом расшит вот тут…
— Придворный…
— Напялил, пьяная образина, и ходит петухом… Прям тут же купил у кого-то…
— На память о России… И как он тебе?
— Эфиоп? Моей бы кобыле такие зубы.
Смех оборвался, когда взлетели к опущенным на глаза козырькам белые перчатки караульных офицеров. Взгляд генерала, скользнув по роскошному вестибюлю, упал на отделанные слоновой костью высокие часы. Без минуты девять. Что и требовалось. Рядом висела громоздкая картина. Морская баталия. Не Айвазовский? Похоже.
— Прошу сюда, ваше превосходительство.
За резной, темного дуба, дверью открылся просторный кабинет. Сбрасывая на проворно подставленные руки адъютанта бурку, вглядывался в запомнившийся по Царскому Селу багровый шрам через левый висок, чуть обезобразивший лицо шагнувшего навстречу невысокого генерал-майора. Лукьянов, начальник штаба крепости. Кажется, Иван Васильевич… или нет…
— Рады вас видеть, Яков Александрович, с приездом, — Лукьянов церемонно обернулся к остальным. — Господа, позвольте представить: генерал-майор Слащов, командир Третьего армейского корпуса. Наш с вами защитник, так сказать… Генерал-лейтенант Субботин, Владимир Федорович, комендант крепости Севастополь…
В углу, кряхтя, выбирался из глубокого кресла генерал-лейтенант, заметно расплывшийся, стриженный под бобрик. Профессор Субботин. Известный фортификатор. Герой русско-японской.
— Вице-адмирал Ненюков, Дмитрий Всеволодович, командующий Черноморским флотом…
Вице-адмирал, каменно сидевший в противоположном конце стола, чуть склонил крупную седую голову.
— Начальник штаба флота контр-адмирал Бубнов, Александр Дмитриевич…
Облокотившийся о подоконник начштаба, плотный, обритый наголо коротыш, щурясь, откровенно разглядывал вошедшего: удивили нежно-голубой гусарский ментик с куньей опушкой, расшитый серебряными вензелями, и заправленные в высокие кавалерийские сапоги красные брюки.
— Генерал-майор Лебедевич-Драевский, Федор Дмитриевич, начгарнизона Симферополя.
Названный оставил в покое макет брига под синими парусами. Густо разлитая по морщинистому лицу желтизна выдавала больную печень.
— Рад, господа, нашему знакомству.
Неловкое замешательство. Хозяева, исподтишка переглядываясь, туго соображали, как следует расценивать странную выходку с буркой и явившийся под ней диковинный наряд. Просившиеся наружу усмешки подавлял блеском золота и белой эмали болтающийся на шее командира корпуса крест ордена святого Георгия 3-й степени. Такой высокой наградой никто из них похвастать не мог. Не менее внушительно гляделись на левой стороне груди крест 4-й степени и на правой — крупный, с утиное яйцо, серебряный венок выпускника Николаевской Академии Генерального штаба.
— Господа, прошу садиться, — Лукьянов засуетился, расстилая по зеленому сукну потрепанную карту. — Разговор очень серьезный: оборона Крыма. Прежде всего надо бы…
— Прежде всего… простите великодушно, Иван Васильевич, — Бубнов выдержал паузу, пережидая, пока перестанут елозить по паркету ножки тяжелых стульев. — Хотелось бы знать, какими, собственно, силами располагает генерал-майор Слащов. Третий корпус — это, знаете, как-то мало о чем говорит…
Бледное лицо Слащова болезненно передернулось.