Субботин поднял голову:
— Да пока вроде тихо… листовки, конечно, появляются… но стрельбы особой не слыхать. Рабочие… кто ж их знает… ручаться нельзя: голод, половина фабрик стоит…
— Я их повадки знаю достаточно. Умеют пользоваться каждым нашим промахом. Поддерживают даже враждебные себе элементы, лишь бы разить главного противника — нас. Имею в виду зеленых, банды дезертиров…
— Такие появились… рассеялись по деревням, грабят…
— И в ближайшую неделю-две появится еще больше. Что предпринимаете?
— Ну-у, ловим…
— Ловили бы, имей большие отряды, а то так… — вялая реплика Лебедевича-Драевского остановила Субботина.
— Ну вот что, — кулак Слащова тяжело лег на зеленое сукно. — Отряды для ловли дезертиров усилить. Крым от банд очистить. Рабочим дать паек. Всем. Повинности крестьян уменьшить. Особенно, подводную. Ни перед чем не останавливаясь, давить в зародыше любое выступление против защитников Крыма. Кого надо — повешу. Далее. Гостиницы забиты дезертирами. Даже форму не сняли, сволочи. Пьют, куролесят. Каждый норовит побольше награбить и сесть на судно или раствориться среди незнакомого населения. Легко из Крыма уехать?
— Ну как сказать… — Субботин развел руками. — Визу получить в иностранном консульстве… обычное дело…
— Прошу немедленно издать приказ. За вашей подписью и моей. Мужчинам, помимо прочего, получать разрешение на выезд в комендатуре. Предъявлять документы, почему не в армии. Дезертиров и всех годных к строю — ко мне на фронт.
— Наверное, можно что-то сделать… Иностранные суда заходят только в Севастополь, Керчь и Феодосию.
— Жду от вас максимума работы.
Слащов поднялся. На этот раз окончательно. Взялся за витую бронзовую ручку, не оборачиваясь, отчеканил:
— Защиту Крыма беру на себя!
Ответом было угрюмое молчание…
— …Во-он, полюбуйтесь, — Бубнов, подозвав комфлота к окну, кивнул на памятник Нахимову. — Ну и гусь!..
Внутри низкой чугунной ограды, у самого подножья гранитного пьедестала, застыла высокая фигура Слащова. Из белой бурки каменно торчала круглая, покрытая редкими светлыми волосами голова.
— М-да…
— Полагаю, красные не шибко об него споткнутся… Кстати, Дмитрий Всеволодович, получена радиограмма из Лондона: линкор «Мальборо» вышел с восемнадцатью тысячами тонн угля.
— Ну и слава богу!
— Я поставлю его на разгрузку куда-нибудь за Карантинную… подальше от глаз…
— Да-да, займитесь.
— Как здоровье Марии Ивановны?
— Благодарю, лучше. Будете вечером в Собрании?
…Лист бронзы, ввинченный в полированную поверхность гранитного пьедестала подле поверженного флага Осман-паши, намертво приковал немигающий взгляд Слащова. Знаменитый приказ Нахимова, отданный накануне Синопского боя. Бронзовые буквы плясали, отзываясь где-то внутри глухой похоронной скорбью. Смысл их не доходил. Оттого скорбь разрасталась еще больше, выедая живую душу. Сжал до боли зубы — в глазах прояснилось:
«Уведомляю гг. командиров, что в случае встречи с неприятелем, превышающим нас в силах, я атакую его, будучи совершенно уверен, что каждый из нас сделает свое дело».
Е г о приказ. О н, в бронзе, вчера был «совершенно уверен». А он, во плоти? Сегодня? В том, что кто-то из «гг. командиров» «сделает свое дело»?.. Так вот она где… разница меж ними… пропасть…
— Ваше превосходительство! — от «Гранд-отеля», размахивая полами серой черкески, бежал Фрост. — Ваше превосходительство, на вокзале ждет поезд, а у гостиницы — автомобиль. Наш «Руссо-Балт» десятого года… И где только они откопали такое старье…
Поезд мчался на всех парах.
Вагон необжитой, но обстановка более привычная, нежели катер и гостиничный номер. Стук колес под ногами вернул генералу обычное расположение духа — нацеленность на войну. Обида осталась за спиной, в Севастополе, на каменном берегу теплого моря; как ни странно, непонятость, а вернее, непризнание его, Слащова, крымским гарнизонным начальством не отбило ему рук, не вселило в душу колебаний. Напротив, в собственных глазах он вырос, поднялся над ними. Мелкие и жалкие людишки, заржавели от сидячей жизни, как гайки на болтах остовов судов, обглоданными скелетами торчащих у доков. Вся их работа — отписываться по начальству, им неведом мир в движении, в борьбе, неведомо чувство полета и свершений…
Дел — непочатый край. Разглядывая под огнем лампы распяленную ладонь, он отчетливо представил Крым; путаное сплетение «линий жизни», по которым гадают цыганки, подтолкнуло к мысли о дорогах. О дорогах подсказывали и колеса, отзываясь на стыках. Вот оно, с чего нужно начинать незамедлительно. Основные силы корпуса сосредоточит в районе Юшунь — Богемка. Но туда нет железной ветки от Джанкоя…