— Я спешу, капитан, к войскам. В Джанкое будет мой штаб. Вот туда я и приглашу князя. Передайте ему.
Откозыряв, держась за ручку двери, Орлов, между прочим, сказал:
— Князь Рома́новский во главе формирований… это гарантия благонадежности новых частей… для наших «стариков»…
Не вникая пока в смысл странного разговора, Слащов чувствовал, что произошло нечто большое и важное, не в событиях, а в нем самом, где-то внутри, глубоко. Он вдруг понял, что есть люди, думающие с ним одинаково, живут и болеют теми же мыслями и болячками, страждут одного. Но понимал он и то, что в этот ночной час, в вагоне, один на один со всем светом, ему не разобраться в том важном и большом, заполнившем его до краев. Сердцем чуял: ему надо быть на фронте, на острие…
В Симферополе останавливались ненадолго. Приняв в свой вагон железнодорожное начальство Крыма, Слащов разрешал наболевшую проблему на ходу. Вне официальной обстановки, за стаканом чая поставил перед путейцами всего-навсего один вопрос: сколько потребуется времени на постройку ветки-времянки от Джанкоя до Воинки — Юшунь? Мнение всех выразил начальник дорог Соловьев: мысль бредовая, мол, и если их подняли с постелей среди ночи только по этому поводу, то напрасно. Ни средств, ни рабочих рук, ни запасных шпал и рельсов у них нет.
Слащов разглядывал пухлые белые руки Соловьева; вялые, безвольные движения пальцев, помешивающих серебряной ложкой в стакане, вызывали в нем злорадное торжество. В лицо не глядел — не хотелось до времени обнаружить себя. В Севастополе смутно почувствовал, теперь, после разговора с Орловым, он с обостренным любопытством воспринимал возраст. Едва Соловьев ступил на порог — запеклось в груди: «Пень!» Лет под шестьдесят. Трое с ним; на первый взгляд показалось, все в одних летах. Нет, с бородкой, высокий — когда снял барашковую шапку и вышел на свет — молодой. Инженер Измайловский, путеец-строитель, то, что нужно.
— Мысль моя… бредовая, — в голосе генерала ничего дурного.
— Ну, как сказать, господин Слащов. Неоригинальная. До Великой войны еще производились изыскания по прокладке ветки от Джанкоя на Богемку — Воинку — Юшунь — Перекоп, — смягчил свой приговор начальник дорог; на холеном бритом лице его, с запорожскими пышными усами, в золотом пенсне, снисходительность взрослого к неразумному дитяти. — Несколько резковато я… извините уж великодушно… Можно бы все это, конечно, обговорить и в Симферополе. Теперь вот тащись обратно из Джанкоя. Вы, Измайловский, тотчас побеспокойтесь о дрезине… Ну-ка, мы на полустанке сойдем, а? Пустое, побываем уж и в Джанкое, жалобы, помню, на местное начальство…
— И я так думаю, господа… побываем, — с мрачной усмешкой заговорил Слащов, едва тот умолк. — До Джанкоя остановок не будет. Я спешу. Фронт ждет меня. А нужды фронта требуют немедленной постройки железной дороги. И тот, кто не понимает нужд фронта, возьмет винтовку и пойдет изучать их в окопах рядовым.
Переждав паровозный свисток, заполнивший резким протяжным звуком салон, он закончил совещание на колесах:
— Волею командующего обороной Крыма я отрешаю вас, господин Соловьев, от должности начальника дорог. Назначаю… инженера Измайловского. Всех, кроме вновь назначенного, прошу удалиться в соседний вагон. Там спальные купе…
Нежданно-негаданно в Джанкое пришлось задержаться. С севера прибыл его поезд. На перроне встречали полковник Кленов, кривоногий, короткошеий интендант, исполняющий обязанности начальника тыла корпуса, и телохранитель его главный, капитан Мезерницкий. В сторонке стояла жена, в военном — черной шубке-выворотке с серой опушкой, в сапожках со шпорами и папахе. Офицерам подал руку, ей — вестовому, чину нижнему — кивнул, гася светлячки в глазах.
— Инженер-путеец Измайловский, господа, начальник железных дорог Крыма, — представил своего спутника, высокого человека в черной форме. — Мы с ним дорогой одну идею обмозговали… Ветку протянуть на Юшунь. Полковник, снабдите мандатом самым диктаторским за моей подписью. И не спускать глаз отныне… Всячески способствовать, разгребать рутину, в три шеи гнать чинуш, кои пнями торчат на пути…
С наслаждением Слащов сбрасывал в своем родном салоне белую бурку и кунью шапку. Почувствовал, как устал. Первым делом потянулся к клетке — сыпанул горсть орехов. Петро, наскучавший, распускал свой нарядный головной убор, картаво приветствовал:
— Же-не-аль Сла-щов! Же-не-аль Сла-щов!
Тихонечко, кошкой прильнула Софья, засматривая снизу истосковавшимися серыми глазами.