Виноват сам; последние дни замотался — все по частям да по частям. В старом, уходящем, часа не выкроил. Сел за стол, когда остался в полештарме один; Щаденко с командармом с утра, сразу после заседания Реввоенсовета, первого в новом году, разъехались по частям. Член Реввоенсовета поздно вечером вернулся; побывал он в 4-й — передал начдиву Городовикову распоряжение о выводе дивизии в армейский резерв. Командарм где-то застрял в 6-й, у Тимошенко. Обговаривали, вечером быть обоим…
Стукнул в стенку. Тут же вскочил адъютант, скорее — вестовой, Петр Зеленский. По красной смуте на щеке определил — дрых. Удержал довольную усмешку: чуткий, как заяц, глаза спят, а уши торчком. С каждым днем парень прикипает к душе; от писанины нос воротит, как черт от ладана, зато во всем остальном незаменимый. Орловский — борзописец, интеллигент, все с ироническим подсмехом; бумагу выправить, сочинить — на это он мастак; в обиходе, на позиции Петру и в подметки не годится. Уж не раз благодарил командарма за «подарок». Всеми бумажными делами теперь заправляет тоже новый человек, секретарь по штату — Ефремов; покуда еще не пригляделся, но вроде толковый, грамотей.
— Ефремов спит?
— Не…
— Все одно буди. Вот бумаги… выбелить до утра…
— Под машинку?
— Сперва так… Пускай до Орловского. Тот знает!
— Чайку, Климент Ефремович?
— Да, подтепли…
— Горячий!
Печка топится угольком. Можно и не торкаться ладонями до глухой беленой стенки, куда боком выходит печь из прихожки. Теплынь в горенке. Опять этот уголь! Ежедневно, а точнее, еженощно Сталин трясет за душу — уголь! Уголь! Подходит час, когда Харьков обычно вызывает на провод. А это… бежать через двор, в дом, где разместился полевой штаб. А может, нынче не потревожит? Вчера, в новогоднюю ночь, дал обстоятельную справку. Не порадовал особо. Деникинцы, отступая, злобствуют, взрывают все, что поддается динамиту: заваливают штольни, рушат подъемники, наземные постройки, подъездные пути. Все разгребать, восстанавливать, прежде чем добраться до уголька…
Представил, как он из тепла высунется в слякоть, на промозглый ветер, — спина взялась ознобом. Нет, не потревожит, понимает, что за сутки мир не перевернулся. Горняки копаются. Но что наворочаешь голыми руками! Да и рук-то нехватка. Сейчас только дошло, что имел в виду Сталин, когда обмолвился о «дополнительных» рабочих руках. Война войной, а уголь — добывать. Примеривается кинуть какие-то части на шахты. А что? Наверно, правильно мозгует. Горняки сами не подымут такую махину. Конников небось не тронет; пехоту, из маршевых пополнений…
Что-то не по себе. Задерживается командарм… Обговаривали: вернуться к вечеру. Не просто обговаривали — решение Реввоенсовета. Быть — и точка. Что же получается? Как спрашивать с подчиненных, коль сами не исполняем своих решений…
Горячая волна прилила к сердцу. Куда девалась усталость, разошелся сон. Три недели вот уже под одной крышей с командармом; притираются, есть какие-то шероховатости, но они не дают повода для тревог. Ранее сложившееся впечатление — из своих давних и со слов — оправдывалось. Покладистый. Работать с ним можно. Взаимное понимание почти во всем, не было еще открытых возражений по каким-то серьезным вещам; есть недомолвки, по отдельным товарищам, но и они, слава богу, рассасываются. Нынешнее, пожалуй, первое и ощутимое — есть за что взяться…
Не ищи повода, укоряет кто-то совсем рядом, все три недели ищешь хоть какой ни на есть сучок, лишь бы ухватиться. Вот именно, л и ш ь бы. Командарм он! Не вернулся — значит, причина есть на то. Объяснит. Нельзя же, в самом деле, держать его на привязи, как бычка на приколе. Сталин, конечно, — пример! Но не в такой же степени… Мелочится, мелочится. Тот же Сталин прямо указал: п о д д е р ж а т ь.
Какая-то ерунда, ей-богу. Ну не подпишет командарм новогоднее поздравление красноармейцам и воззвание к шахтерам. Подпись поставит, когда вернется…
А вот и походный жестяной чайник! Держал Петр за дужку не голой рукой — натянул рукав казачьей черкески. В самом деле, горячий. Затеплило и на душе. Принимая дымящуюся чашку, огромную пузатую, с голубой розой на выпуклом боку, пригласил:
— Сидай.
— Не, Климент Ефремович… дела.
— Хо! А у меня их нету?!
— Седло… Подпруга одна чегой-то… Поистерлась пряжкой. Подкреплю новиной.
— Мое седло?