— Не приведи господь!
— Да, завтра может и не выпасть время… — Отхлебнув, спросил: — Командарм не приехал?
— Покуда нема. Степан Андреевич тожеть дожидаются.
Все-таки докопался. Отогрелся чаем, отмяк. Усталость сказалась. Погнался за тем, что лежит на ладони. Ничего не стряслось в 6-й, потому и нет видимых причин задерживаться, просто захотелось командарму побыть одному, подальше от полевого штаба. Неловко смотреть после вчерашнего им, членам Реввоенсовета, в глаза. Вот она и причина.
На то пошло, радоваться командарму, что так все кончилось. Нарыв созрел и лопнул. Нужно время, чтобы рану затянуло…
Три недели зрело. Он, Ворошилов, не гнул через колено, дал проявиться тому, что должно было высунуть голову. В Реввоенсовете все нормально; это и успокаивало, придавало уверенности. Нелады — в штабе; вспыхнули они тотчас, едва «липецкие» переступили порог. Все, конечно, уперлось в Погребова.
Удачно, не воспользовались предложением командования фронтом; оставили Погребова врид наштарма. Еще и еще убеждается, что сделали правильно — не заменили Мацилецким. Не потянул бы Сергей, задохнулся в «погребовщине»; сам он взмолился в первый же вечер после объединенного заседания Реввоенсовета. Напросился на упраформ.
Ублажили конников. А что из того получилось — увидали все. Сами собой улеглись распри в штабе. Нарыв лопнул. Мало того, Погребов каждый божий день с бурачной мордой в помещении штаба, и прет от него, как из винного погреба, вскрылось посерьезнее, натуральная «погребовщина», так прозвал Орловский. Врид наштарма без зазрения совести перетаскивал вредные традиции штаба корпуса: недонесение о неудачах в боях, чрезмерное преувеличение «побед и одолений». Возмущенный голос подали Мацилецкий, начальник управления формирования, и Щелоков, инспектор кавалерии…
Рыба с головы портится. Бедлам у оперативников, под крылом «царедворца» Погребова, заражал и других; вспыхнула склока даже в политотделе — сцепились из-за статьи в «Красном кавалеристе» об армейском госпитале… Черт-те что!
Последней каплей была новогодняя «генеральная» пьянка Погребова. Вот, позавчера. А вчера утром «царедворец» полетел. На первом же заседании Реввоенсовета в новом году, 20-м. Почин удачный. Вписали жестокие слова:
«За систематическое пьянство и нежелание работать и выполнять распоряжения, а также ввиду полного несоответствия возложенным обязанностям, врид наштарма Конной Погребова отрешить от должности и предать суду Реввоентрибунала…»
Надеется, это послужит хорошим уроком для других и традиции «погребовщины» будут погребены.
Ни слова не проронил командарм. Сидел хмурый, как сыч, завесившись густющими бровями; заметно переживал. Расплата за излишнюю доверчивость. Нарочно не предложил Мацилецкого вместо Погребова — не хотел сыпать соли на свежую рану. Врид наштарма Конной назначили бывшего для особых поручений, инспектора кавалерии Щелокова.
После заседания Реввоенсовета командарм укатил в 6-ю. Ничего, полезно ему проветриться…
В дверь постучали.
— Харьков на проводе!
Чуяло сердце. Добро, хоть сапоги не стащил.
Пробежался впустую. Аппарат «Морзе», отозвавшись, умолк. Пропал Харьков; больше некому — Сталин. Выкурил папиросу в штабной комнате; подумывал вернуться в свой флигелек и завалиться спать. В дверь просунулся заспанный Щаденко; комната его тут же, при штабе.
— Буденный… Вот уже, светом прискакал.
Командарм бодрый, не скажешь, что ночь провел в седле. Явно на пользу поездка, проветрился. Успел выбриться, а может, и соснуть часок. Свежая защитная рубаха из толстого сукна хранила складки от утюга; позавидовал, жена его, Надя, ни на шаг, заботливые руки оставляют след на всем облике благоверного. Подумал и о своей Катерине; где-то в тыловом штабе, при политотделе. Не угонятся; нынче-завтра должны бы выбираться из Сватова. Но ведь и их не будет завтра тут, в Чистякове…
— Семен Михайлович, мы ждали вас вчера…
— Да рази ж выберешься!..
— Решением Реввоенсовета… Воротиться тогда-то.
Усатое, бровастое лицо командарма с блестевшими после бритвы скулами построжало. Присел тихо, покорно сложил руки на эфес шашки, упертой торчмя меж колен в пол. Этого бы и хватило на первых порах, поставил на вид, тем более и воспринято с пониманием — виноват, — но взгляд Щаденко раздражал: ждет ведь, чем кончится. Сам не выскажет что-либо в глаза командарму.
— Приветствие новогоднее бойцам-конникам давно готово. Когда же поздравлять?! Новый год уж состарился… Сами не исполняем приказов. А как спрашивать с подчиненных?