— Самого Юзефовича Май-Маевский снял еще когда!..
— Врангель вернул его, Степан Андреевич… Успел вернуть.
Ворошилов сердито покосился на Зотова: не время, мол, заниматься пустословием.
— Именитого донца, Мамантова, Сидорин поставил ниже по Тузлову, в районе Каменнобродского, — продолжал Щелоков; он давно понял настроение начальника полевого штаба и реакцию члена Реввоенсовета; командарм еще не выявился. — Собственно, на стыке добровольцев с кубанцами и Донской армией. По предположению одного из пленных… Мамантов больше поглядывает вправо, на Новочеркасск…
— Землячок наш дело знает туго, — лицо Зотова с поднятыми стрелками казацких усов смягчилось усмешкой.
— Нашел «землячка»… — скривился Ворошилов.
Чуя неладное, вмешался командарм:
— Ты, Николай Кононович… мыслишь как? Сидорин вроде бы бросил Таганрог… Не уцепился за Миус, не преграждает и Таганрогскую ветку… И на Самбек конницу не выдвинул.
Опять встрял Зотов. Шило у него там, в стуле.
— На кой черт он ему, Таганрог! Деникин умелся со своим знаменем…
— Так-то оно так… Но сам Таганрог… это ж затылок Ростова!
— Его еще взять нужно, Таганрог, — миролюбиво обронил Ворошилов.
К Таганрогу подступает 9-я стрелковая дивизия; 11-я ее подпирает. Перед ними отходят незначительные пехотные части «цветных», алексеевцы, и кавбригада генерала Барбовича. С часу на час ждут добрых вестей от Щаденко; отзовется уж из освобожденного города.
— Я-то мыслю?.. — Щелоков выждал легкую перепалку; отступив на шаг от карты, он вглядывался с болезненным прищуром в новочеркасско-ростовский плацдарм. — Таганрог бы Сидорину и подержать… Но где взять сил? По нынешней сводке, части Тринадцатой армии два дня назад как вышли в районе Мариуполя к Азовскому морю. Стратегическую задачу Южный фронт выполнил. Деникинцы рассечены. Тыл наш, Конной и Восьмой, обеспечен. Во всей Северной Таврии, до Днепра, противника нет. Сидорин уже знает об этом. Наверное, донской генерал и не прочь… чтоб мы всей Конной навалились на Таганрог. С недельку выиграть ему… Немало! Войска хоть отдышатся после двухмесячного бега.
— А что, Семен Михайлович?! — Ворошилов ожесточенно потер ладони, будто с морозу; возбудила его явно весть о выходе соседей к Азовскому морю. — Щелоков в самое темечко… Коль так… Есть смысл срочно вернуть Одиннадцатую в Матвеев Курган. Пехота с бронепоездами пускай уж и кончает с Таганрогом. Кстати, там городской подпольный комитет… Щаденко ихнего связного переслал.
Переглянувшись с Зотовым, Буденный кашлянул по привычке в кулак.
— Об том и думка, Климент Ефремович… Одна бригада Одиннадцатой еще и не снималась из Матвеева Кургана. К вечеру воротится и другая.
Кое-что проходит, оказывается, мимо. Не мелочь — целая бригада под носом. Не ставят в известность. Ему-то не знать 11-ю дивизию — еле-еле душа в теле. Всего-то за тысячу с гаком, триста — триста восемьдесят, сабель! На одну среднюю бригаду. И ничего, что прижаливают, поберегают, не суют, как ржавый гвоздь в каждую дырку. Бригад в 11-й до сих пор две; обещанная третья так и болтается где-то на пути из Туркестана…
— Члену Реввоенсовета можно бы и докладывать… — не умолчал, выговорил. — В резерве у нас на сегодня Четвертая. Остальные части армии втянуты в преследование…
— Так уж совпало, Климент Ефремович… — извинительно развел руками командарм. — Задержка вышла по ничейной вине…
— Как это… ничейной?
— Не успели доковать лошадей по взводам…
— Хитрите с Зотовым! За спину пехоты ховаетесь.
Ничего нет обиднее — сам уже испытал! — слушать подобное. В пехотных дивизиях, подчиненных оперативно, в 9-й да и 12-й, говорилось ему прямо в лицо. Не кто-нибудь из рядовых, малосознательных — в среде политсостава.
— Не дичай глазами, Семен Михайлович… Знаешь, разговоры-то идут… — Ворошилов тоном смягчил обвинение; жестом снял его совсем: — Ладно! Таганрог… дело пустое, как выяснилось… Даешь Ростов! И что предлагает… штаб?
Из рук Щелокова выпал карандаш. Молчком штабист достал его из-под стола; одергивал полы френча, морщинил высокий чистый лоб — собирался с мыслями. Заметно отливала кровь от белых необветренных скул; что значит сидячая штабная работа, человек и свежего воздуха не видит. Как инспектор кавалерии не вылазил, а теперь и вовсе. Невольно скосил взгляд на командарма — обгорелое поленце. Этому не помешало бы иной раз и посидеть под крышей; сутками готов подскакивать в седле. Нипочем, будто жестью подбит. Он, член Реввоенсовета, не осиливает такие дали; заикался уже напостоянно приспособить тачанку. Годится не всегда; вечная морока с ней в ростепель, в снежные заносы. У командарма своя причуда: на передовой тачанок не терпит — удобная мишень для пушкарей…