— Нет, Семен Михайлович, дивизии Восьмой наступают на Ростов согласно директиве командюжа. Мы берем влево… вклиниваемся в ее порядки. Собственно, вклинилась только Четвертая… Между Тридцать третьей и Пятнадцатой. Шестая идет локоть к локтю с пехотой Левандовского.
— Продолжай, Щелоков, ставить на завтра боезадачу, — приказным тоном сказал член Реввоенсовета.
Штабист послушно повернулся к карте. Затылок его, аккуратно подстриженный, побритый, взят краснотою.
— Четвертая кавдивизия выходит в ноль-ноль из армейского резерва. Двигается на Аграфеновку… и далее Константиновский — Юдин — Серафимов — Волошино… Быть готовой нанести удар конной группе Мамантова в районе Кутейниково — Несветайский.
— Так — на седьмое… А на восьмое?
Ворошилов с запозданием понял, что вопросы начальника полевого штаба не такие уж пустые и вовсе не поспешные. Все это Зотову очень надо для проведения боевых операций; при никудышной связи с тыловым штабом можно простить ему назойливость. Где-то глубоко член Реввоенсовета укорял себя — излишне придирчив к штабисту. Зотов это чует и воспринимает болезненно. Переживает и командарм…
— По выходе седьмого на линию Синявская — Донец — Чалтырь — Крым — Султан-Салы… восьмого января Двенадцатой стрелковой во взаимодействии с Шестой овладеть Ростовом. Вменяется им захватить в целости железнодорожный мост через Дон. Четвертая во взаимодействии с Шестой и частями Восьмой армии овладевают Нахичеванью и станцией Аксайской… Вот, с северо-востока. Стараться захватить переправу… главная задача для Городовикова. Плавучий мост через Дон против станицы Ольгинской.
Подписав оперативный приказ на овладение Ростовом, командарм и член Реввоенсовета оставили штабное помещение. Был уже рассвет, и до завтрака успеют пару часиков поспать.
Сошлись к полудню. Выпала минута, когда ни тому ни другому некуда спешить, нет и горящих дел. Завтра утром, как обычно, отбудут в части, возьмут в свои руки управление операциями. Выедут в 6-ю, откуда возвратились ночью. До очередного заседания Реввоенсовета есть время не только покурить, но и поговорить. А разговор накопился.
— Что-то помалкивает Щаденко… — Ворошилов кинул взгляд на стенные ходики со сломанной кукушкой, застрявшей неизвестно с каких пор в открытой дверце. — Уже второй…
— Хочь бы к вечеру… — с заметной поспешностью отозвался командарм, вынув изо рта папиросу. — Вчера, оказывается, начдив Матузенко славно потрепал тут, под Матвеевым Курганом, конницу Барбовича…
— Что такое «потрепать», известно… А сегодня твой «трепаный» генерал может вырубить в какой-нибудь балке, под самым Таганрогом… оторвавшуюся роту пехоты…
— Всяко оборачивается…
— То-то.
— Не зевай!
Видимое состояние озабоченности вызывал Таганрог. Но раздражало командарма совсем другое; помалкивает, дуется. А причина известная; не обидно, веская была бы. Ворошилов прошелся, разминая все еще не отошедшие от седла ноги. Шпоры едва слышно позванивали.
— Замечаю, дуешься, Семен Михайлович… А ведь нам с тобой… воевать еще.
Из-под богатых усов гуще повалил дым. Темные блескучие глаза в узких щелках отражали встречный свет солнца, шляпой подсолнуха заглядывавшего в верхнюю шибку окна; смотрел командарм на колеблющийся небесный огонь завороженно.
— Не молчи, Семен Михайлович…
Слова ли, произнесенные необычно, прикосновение ли к жесткому колену заставили отвлечься командарма от светила; суровые, заостренные черты скуластого обветренного лица на короткое время обрели несвойственную мягкость; мягкость не наружную, а внутреннюю, увиденную им, Ворошиловым, с близкого расстояния, почти в упор. В такие моменты и постигается человек.
— Воевать… взаправду… Попочхаем еще до Ростова. А за Доном?..
Рука члена Реввоенсовета, лежавшая на колене командарма, тихо соскользнула; казалось, застеснялась своего жеста — не находила места и на собственных коленях. Спряталась под синие суконные галифе; пальцы тискали испод сиденья легкого венского стула. Может, не понял чего, успокаивал себя Ворошилов, сам толком не представляя, какого откровения ждет от этого человека.
— Я и не молчу, Климент Ефремович… По-людски ежели… Погребова жалко. С Зотовым ладили, дела штабные не залеживались… Беда… эта выпивка…
— А еще большая беда… в погребовщине. Как ты не хочешь понять, Семен Михайлович. Очковтирательство может далеко завести…