— Не оспариваю. Говорю только… Щелоков так нехай Щелоков.
— Вот оно, тебе все равно!..
— Ну-ну, не все… Вижу, ладу того в штабе нету… что был.
— А мы для чего с тобой?
— Мы… Воевать.
— Тебе воевать. А мне… кроме того… чтобы люди, какие идут за нами, знали, за ч т о воевать. А такие, как Погребов, пьяницы, очковтиратели, саботажники, вносят разлад в наши ряды, мешают работать нам… В конце концов наносят вред революции! Бить их по рукам.
Завязавшееся откровение оборвал Зотов. Степенный казак, лишний раз не улыбнется, а тут вбежал — рот до ушей, колечки усов распустились.
— Таганрог!
Окинув взглядом донесение, Ворошилов передал его командарму. Как и предполагали, столицу Доброволии деникинцы усердно не держали. Телеграфирует Кривенко, помощник инспектора артиллерии, со станции Таганрог. Ночной, в черном хроме, очках и рукавицах с раструбами до локтей; высадил из бронепоезда «Красный кавалерист» Щелокова. Бедовый, видать, парняга и слово сдержал. Бронепоезда уже к одиннадцати дня заняли станцию Мордово; двум Кривенко дал приказ выступить в направлении Ростова и продвинуться вперед до станции Синявской. Сам к часу дня вошел «Красным кавалеристом» на станцию Таганрог.
В городе образцовый порядок, рабочие встретили восторженно. Все заводы в исправности, противником не разрушены благодаря бдительности рабочих, организовавших самоохрану. По беглому подсчету, в Таганроге оставлены богатые трофеи…
— Поздравляю, Семей Михайлович… от лица Реввоенсовета Конной… Одной «столицей» поубавилось у Деникина. Осталось, собственно, две… Новочеркасск и Ростов.
— Три уж тогда… — Зотов восстанавливал на ощупь бравые усы. — Екатеринодар.
— Даешь и три! Кстати, начдиву-девять Солодухину послать поздравление… И этому, Кривенко… Толковый парень. Мы ищем начальника бронесил… Вот он!
Пожимая руку, Ворошилов проникновенно вглядывался в заволоченные влагою степные глаза командарма. Хотелось обнять, похлопать по сухой крепкой спине; откровением был доволен. Удачно штабист перебил. Еще договорят. Теперь уже в Ростове…
К рассвету разгулялась пурга.
Белая коловерть встала стеной. Едва вывалились из тепла, как шинели и папахи забило на четверть волглым снегом; вестовые не догадались вынуть из походных сум башлыков. Член Реввоенсовета крыл вслух, не успевая сгребать липкие комья с бровей.
— В такую погодку… хозяин собаку не гонит со двора.
Верхи и нынче они. Не рискнули тачанку. Кони вскоре помокрели; валил от них едучий пар. В рытвинах намело по брюхо.
— Доберемся скоро… — успокаивал командарм.
— Куда?.. Недолго и до белых припожаловать!
— Большекрепинская вот недалече, на Тузловой… С левой руки. Вчерась же были тут… Не узнаете? Вот балочка… с мостком…
— Узнаешь тут в чертях!..
Негодовал Ворошилов незлобно, лишь бы не молчать; на самом деле такая погода ему по нутру, сроду любит снежные бураны, ветреные дожди. А нынче погодка совсем кстати. Ни аэропланов тебе чужих над головой, ни тяжелых снарядов с бронепоездов. В этакой коловерти и навалятся на беляков, засыпанных в окопчиках снегом. Пушкари не подмогнут своим конникам… Не станут же палить сдуру в белый свет!..
Правятся опять в 6-ю, в Чистополье. Щаденко оставили в Таганроге, при пехоте, в 9-й. Вчера вечером он вызывал на провод; при подходе красных частей, делился, загудели заводские трубы, вооруженные рабочие сыпанули на улицы. Деникинцы, небольшая пехотная часть, до батальона алексеевцев, живо перебрались в теплушки и на открытые площадки. Путь один — на Ростов. Конники генерала Барбовича и вовсе в город не входили; вдоль ростовской чугунки, не упуская из виду свой эшелон, удалились на станцию Синявскую…
В 4-ю никто не поехал. Надо бы все-таки ему самому. Отговорил командарм, далековато, мол, да еще при такой дурной погоде. От Матвеева Кургана до какой-то Аграфеновки не ближний свет, за полста верст по бездорожью. А 6-я, оказывается, на самом прямом и ближнем пути к заветной цели — Ростову.
По времени, Тимошенко уже посадил в седло дивизию. Если все благополучно, подходит к Генеральскому Мосту. Орудийного гула не слыхать; у пушкарей, конечно, повязаны глаза. А пулеметный стрекот навряд ли пробьется сквозь завывания ветра. Расстояние порядочное…
— Семен Михайлович… ничего не слышишь?
Наставив ухо, командарм сгребал с усов и бровей комья мокрого снега. Тревога копилась в уголках глаз.
— Пальбы нету… А шум посторонний пробивается… Не пойму… колеса вроде… и голоса… Дым кизячный… наносит вот… слева. По моим понятиям, хуторок… Тузловка. Нижняя. Ан, вот и речка!..