Из прибрежных верб, вставших вдруг перед глазами, вынырнула кучка всадников. У Ворошилова оборвалось сердце; видит, кони свои — хвосты обрезаны, — а руки ухватились за наганы. Слышит, командарм распекает бойцов; успокаиваясь, возится с помокревшей кобурой, не застегнет.
— Новость, Климент Ефремович!.. Бригада Тимошенки… Первая! Мы их думаем догонять у Генеральского Моста… а они вота… в Нижней Тузловке! Хвостами наперед наступают!
Перебрались через заметенную речку. Тропку по льду пробивали неудалые ставропольцы. За огородами в крайней хате под чаканом обнаружился и комбриг Книга. Позавчера только побывали в 1-й бригаде. Где-то их ровесник комбриг, возле сорока. Сидит за столом, чаюет у пузатого медного самовара; в хате сумрачно, но чувствуется, скулы у ставропольца уже побурели. Угадав, кто нагрянул, неохотно подымался; глядел из-под насупленных бровей, знал, чем может обойтись ему этот нежданный визит.
— Ну-ка, Книга… выложи… как ты очутился тут…
Голос командарма застревал в кадыкастом горле, обрывался; левая рука тискала отделанный серебром эфес. Не видал его еще таким Ворошилов. Шашка, конечно, не тот предмет, а была бы плеть… Признаться, такой он больше по душе, нежели когда сидит и молча соглашается. Сдерживал себя нарочно, не встревал — чем кончится?..
— Ни свет ни заря… навалились!.. Прут из снегу… тьма!
— Кто навалился?! Кто прет?!
— Ну… кубанцы!..
— Кто же?.. Кто?! Пластуны?..
— Не… конница!
— Сам хочь… видал?..
— Як же… В бурках!
Похоже на правду. На Чистополье светом в этакую погодищу может навалиться только конница. От Генеральского Моста два десятка верст. А если кубанцы, в бурках, то больше некому как частям из корпуса Топоркова. Видал Ворошилов, сливы на бритых щеках командарма опали, отух и голос.
— Штаб дивизии… где?
— Не скажу, Семен Михайлович… — Книга виновато гнул стриженую голову. — Мы же не в самом Чистополье квартирували… В имении панском… верстах в пяти, восточнее. Да уж Тимошенко с военкомом разглядятся там… что к чему… Куда им отступать?.. Окромя как на Большекрепинскую… Я выслал разъезды…
— Не отступать, Книга… Приказывалось вам на нонче с рассветом наступать… Генеральский Мост!
У ставропольца болезненно изломались густые вислые брови; нескладный, сутуловатый, топтался потерянно на кривых ногах в белых катанках, оставляя на земляном полу мокрые следы.
— Приказ о наступлении вчера получили в Чистополье? — спросил Ворошилов, упреждая новую вспышку гнева у командарма.
— Не-е… Приказов вчерась никаких не поступало в дивизию. Из штабу я пополуночи… Начдив все ждал вестовых с Матвеева Кургана. Да рази ж в такую фугу… И заблудиться не грех. Клятая пурга в аккурат разгуливалась…
Да, обстановочка. Пурга эта — черт бы ее побрал! — спутала все карты, внесла сумятицу и неразбериху. В 6-ю приказ уж не попал. А в 4-ю?.. Вернулись хоть вестовые и порученцы в полештарм? В такую погоду и в Матвеев Курган живо верхи не обернешься…
— Приглашай до стола, Василь Иваныч, — Ворошилов, дав знак командарму не распаляться, дотронулся озябшими пальцами до самовара. — Ого, горячий! Надо хоть на десятиверстке прикинуть… Еще напоремся черту на рога.
Прихлебывая незаваренный кипяток, без сахара, Ворошилов из-за локтя следил за черным ногтястым указательным пальцем комбрига.
— Вота Чистополье… А вота мы зараз. Нижняя Тузловка. И як тут очутились? Во сатана! Я-то кумекал… на восток нас занесло… А выходит, на север, если по верстке…
— Оце кумова хата, а оце моя, — посмеялся Ворошилов, тронутый наивным удивлением ставропольца; вояка старательный, слыхал, безотказный во всем. — А где может быть Тимошенко с остальными бригадами?
— А шут его батька знае!..
— В Каршине? Большой Крепинской? А не в Петровской?
— Ума не приложу, товарищ Ворошилов.
— Приказа, значить, вы нашего не получали… — У Буденного опять вспухали возле ушей желваки. — Так все-таки, кто же на вас напал… выбил из имения?
В крестьянской горенке, заставленной широкой деревянной кроватью с ворохом подушек, скрыней, обитой жестью, столом посередке, кроме их троих, никого не было. В углу, за спиной комбрига, большая старая икона Николая-угодника и поменьше, девы Марии, под вышитыми рушниками; на цепочках висела медная позеленевшая лампадка с торчащим черным фитильком. Ворошилов косился в угол; почему-то пришло в голову, что лампадка горела. Погасла от хлопанья дверью, когда вваливались неожиданные постояльцы…