Настойчивость командарма заставила комбрига усиленно работать мозгами. Кряхтел, надувался, как индюк, буровил хмурым взглядом истрепанную десятиверстку — в ней искал причину своего бегства. А бегство — на ладони, постыдное; начал понимать и сам.
— Книга, не дуракуй… выгоню с бригады!
До чашки с кипятком командарм не притрагивался; сидел на табурете — аршин проглотил — прямой, неподступный. Усы подсохли, рассыпались от снеговой воды; безуспешно старался привести их в божеский вид. Недавно стал замечать Ворошилов, спрашивает вот так только со «своих»; его «царыцан» не трогает. И не поймет, добро это или худо; скорее худо: делит на «свое» и «чужое». Мысль, явившаяся невесть откуда, задела.
— Семен Михайлович, не напирай… Дай человеку опамятоваться.
Комбриг недобро покосился на заступника.
— Я ишо при своей памяти… Часу в шестом заставы обнаружили движение чужой конницы. По фронту сперва… Послал до Тимошенки вестового. Примаю, мол, бой. А тут еще… с флангу напоролись мои секреты, так за балочкой… Тожеть конница. Массы великие! По слуху… глазами не осилишь. Стена белая, буранище…
— И что?.. В бою выяснил… чья конница? — нависал командарм.
— Ну-у, не в бою… Куда ж на такую махину! По одежке-то углядели. Кажу, в бурках все чисто.
— Кубанцы, значить?!
— А то хто ж!
— Кидай бригаду в седло! — Буденный вскочил на ноги.
В самом деле, у страха глаза велики. К полудню вернулись в оставленное светом имение. Метель унялась, видимость улучшилась; на три-четыре версты кругом в чистой степной белизне не обнаруживалось в бинокль никакого движения. По просторной вы-балке, поросшей кое-где терновником, ставропольцы подбирали свои брошенные в бегстве пожитки: полковые брички, зарядные ящики, забитые снегом кухни. Натолкнулись на увязшие по уши в заснеженной рытвине и две трехдюймовки. Обозных лошадей вот недосчитывались; не станет же худоба дожидаться на открытом ветру, покуда вернутся ее незадачливые погонялы.
К великому смущению комбрига, штаб кровной дивизии преспокойно оставался на месте, в Чистополье, в том же деревянном домишке — приходской школе. Сам начдив, клокочущий, злой, вышагивал уже во дворе, у коновязи; обрадовался, что пропащие нашлись. Приказ действительно запоздал; порученец с охраной отыскал их только по светлому, когда пурга чуть улеглась.
— Ты-то чего нам доложишь, начдив?! — от ворот обрушился командарм, трижды перекипевший за сегодня, как полевой казан.
— Докладываю… Приказ получен. Дивизия вся в седле. Приступаю к выполнению…
— А с Книгой чего… намерен?
— Боем ответит…
— Гм, добряк…
Не оглядываясь, командарм ждал вмешательства члена Реввоенсовета; видал краем глаза, как тот слез с седла, с преувеличенной заботой трепал мокрую сопатку своего крепкошеего гнедого жеребчика.
— А Четвертая… отзывалась?
— Связи с Городовиковым нету.
— Как это… нету?!
— Разъезды выслал в ночь… Жду вот.
Ответами великана начдива, уже готового вскочить в седло, выдернуть свою длиннючую саблю, Ворошилов был доволен; бойцовский характер конника, спокойная сила, исходившая от его слов, приглянулись с первой же встречи, еще в Донбассе у Сватова. Видел, командарм остывает, исчерпал весь свой запас гнева; не хотел прилюдно делать замечания. Просчеты есть; один, пожалуй, существенный: для командующего армией многовато лишних слов. Надо бы вопросы ставить глубже, не мельчить и требовать ответов соответственных.
На своем опыте убедился, многословие в военном деле, всякие разговоры с подчиненными в недовольном тоне, тем более крик, все это — издержки богом клятой партизанщины. Язык у военных совсем иной; присмотрелся за короткое время к командюжу Егорову, матерому военспецу. Четкость в постановке вопросов — ясность в ответах. Вот Сталин, невоенный человек, но природное малословие выгодно отличает его. Мудрость приходит с опытом. Пожалел, кое-что важное недопонимал в 18-м да и в 19-м; били его именно за многословие, за порыв. Хотя порыв-то… революционный…
Глава тринадцатая
Ратным выпал на долю 6-й рождественский день. Без взаимодействия с другими частями Конной, дивизия нос к носу столкнулась у Генеральского Моста со всей сведенной кубанской конницей. При свете склоненного к заходу солнца, малинового, озябшего, неизвестно откуда взявшегося на скаженном небе, бригаде Книги в излучине Тузлова перегородила дорогу черная стена. Теперь комбриг воочию мог поглядеть на подлинных кубанцев, в срезанных низких папахах, в бурках, на лошадях с длинными хвостами.