— Не туда глядишь, начдив…
Похолодело под ложечкой. Понял и маневр Книги; ему там ближе и виднее. Влево густо чернело. Балка, подковой огибавшая просторную низину, впадает у самой кромки в долину речки Тузлов, неподалеку от крайних садов. Ее-то и использовали, как и Книга, кубанские казаки. Вот чего ждал и опасался…
— Генерал Топорков пошел ва-банк… — член Реввоенсовета с другого бока подбил ближе коня.
— Ну-у и как?.. Вводить Колесова?
Не уловил Тимошенко чего-то в голосе командарма; опустив бинокль, глянул в темные блескучие глаза. Выдала усмешка, запутавшаяся в пушистых унтеровских усах. Конечно, они уже успели прикинуть. Да и очевидно, 3-й бригады едва-едва хватит помочь Книге и Апанасенко. Могут силы уравняться. А на эту, свежую, конную группу? За малым меньшая. Тысячи две. Тут впору работы и 4-й дивизии. На худой конец, 11-й. Но где же их на этот час взять?
— Можно и ввести, Семен Михайлович… под шашки.
— Ото ж… А какие думки?..
— Думки есть… мало стоят они чего.
— Все же? — добивался командарм.
Тимошенко вдруг обнаружил, что день на исходе. Как-то не видя, смерклось; в синих прогалинах заволоченного неба зыбились звезды. Без бинокля в низине — уже темное месиво…
— Одна надежда… на ночь. Встретим тут по балке Топоркова. Посадим на пулеметы. Выдвинем и легкие батареи. А ночевать… на старые квартиры, в Чистополье.
— Ежели Топорков дозволит, — посомневался командарм, укладывая бинокль в кожаный футляр. — Хотя сказать… навряд ли рискнет на ночь отрываться от укреплений.
— На то и надеюсь. А завтра уж оглядимся…
— Утро вечера мудренее.
Член Реввоенсовета выразил общее мнение.
Ночь выдалась скаженная.
Бой затянулся до глубоких потемок. Ввяжись пораньше, хотя бы с полудня, бог ведает, чем бы обошлось. Намерения заночевать на старых квартирах оказались блажью. Белые корпуса — как выяснилось, оба, Науменко и Топоркова, — вытеснили и из Чистополья. Навалившаяся темнота, а если по правде, пехота 33-й дивизии помогла остудить разгоряченную кубанскую конницу.
Где-то возле полуночи только вошли в оставленное Чистополье. Не до «старых квартир», попадали бойцы кто где одевши, и не до еды; успели разместить по сараям да клуням мокрых вымотавшихся лошадей.
На весь хутор бодрствовал один-одинешенек домишко под тесом — школа; бедово, тепло струился из окон ламповый подсолнуховый свет. Командование не сомкнуло глаз; сбились в жарко натопленном единственном классе, задыхались в табачном чаду.
Изнуряла, как слепота, неизвестность. О противнике знали больше, нежели о себе. К свету что-то начало проясняться.
Отступая, теряя убитыми и ранеными, удосужились обзавестись и пленными; среди мелкой рыбешки, рядовых казаков, унтеров, попался зубастый чекомас-сотник. Ошалело ворвался, чуть ли не один, к пятившимся апанасенковцам; коня под ним свалили, мог бы и уйти. Вскрылось, погнался сотник за родным братом, комэском. Комэск и подстрелил коня — на брата не поднялась рука.
Возились с пленными. Мелочь пропустили сквозь редкое решето; задержался один. Сотник-то он сотник, но не окопный — из свиты генерала Топоркова, порученец по особым делам. Случайно затесался в бой.
— Так как же все-таки… попали? — допытывался член Реввоенсовета, проглядывая бумаги пленного.
— Вышло уж…
Сидел бывший сотник спокойно, не терял самообладания, отвечал ровным голосом. Смуглое чистое лицо оживало — скулы серые, заметно теплели; горскую красоту выявляли тонкий с чуткими ноздрями нос и огромные синие глаза. Ввели его развязанного, как был, в белом сборчатом полушубке в талию, с погонами и кокардой на мохнатой терской папахе. Папаху тут же у порога снял. Кто видал, говорят: братья схожи.
— А знали… что брат у красных?
— Весной восемнадцатого… с дядькой Есипом… Апанасенком… ушел.
— И что… зарубил бы? — Ворошилов кивнул на дверь — намекал на брата.
Синие глаза потускли.
— Какие части нынче вели с нами бой? — поторопился Тимошенко, не выдержав поганой паузы.
— Вы же знаете… Корпусные дивизии.
— Из Сводного корпуса Топоркова?
— Ну да… Обе.
— А резерв?
— В хуторе оставалась конница генерала Науменко…
— Численность?
— Не скажу… Слабее его корпус нашего… Намного слабее. Есть ли до двух тысяч…
— Каков дух войск?.. — спросил член Реввоенсовета, откинув потертый кожаный бумажник пленного на середину стола. — Кубанских… имею в виду.