Не заметил, как поднялся Левандовский. Один, без свиты; всем нашел дело в цепях. Прилип к биноклю. Сбоку уловил выражение лица — доволен пехотный начдив. Явно, идет по задуманному. Силился поставить себя на его место. Нет. Пехота… не кавалерия. Видел, ей некуда деваться, только грудью принимать огненную стену: шрапнель, косые полотнища «максимов», залпы трехлинеек…
Как сразу не сообразил! Разбрелись-то по всей низине неспроста — ослабить убойную силу огня. А бьет и пехота кулаком. Точь-в-точь, как и конница. Вон, средняя бригада. Затопталась у самой линии разрывов. Не рассыпается, держится кучно. Она-то и ударит на укрепления. Схлынет у белых запал, опустеют зарядные ящики у пушкарей, циновки у пулеметчиков, патронташи у солдат…
— Час такой пальбы… и будем пробовать штыком.
Протирал Левандовский хлястиком башлыка окуляры, чему-то усмехался. Мирный, будничный жест, усмешка смутили Тимошенко; физически почувствовал некую скрытую силу в этом молчаливом, внешне приятном человеке. Уличил себя, с высоты своего седла поглядывает на пехотинца с самого утра — невольно разделяет бытующее среди конников преувеличенное самомнение. Пехота, мол, не пыли.
— Может… разом кинемся?
— Плотность огня… слышите? Высекут конницу в прах. У самой колючей проволоки.
Пехотный начдив и в седле сидел буднично, и лошадь под ним смирная, «домашняя»; вот уж истинно использует как «средство передвижения».
— Прорвем… Извольте. Тогда уж до самого Ростова… Нам за вами не угнаться.
Все помыслы Тимошенко — на дальней синей кромке от генеральских садов, вправо и влево. Везде чисто, ни пятнышка. Где же конные части? По балке не пройдут незамеченными, все перекрыто. Что задумал генерал Сидорин? Если увел кубанцев… Больше некуда — к Новочеркасску. Нагнал Думенко страху…
— И все-таки… куда же подевалась вчерашняя конница?
— Чего уж ты так о ней печешься, Семен Константинович? Могут и за хутором встретить. Укрылись за огневой заслон.
— Там Топоркову уже не удержаться. По частям еще мог бы… К вечеру, надеюсь, на Тузлове мы сойдемся все… и Четвертая и Одиннадцатая.
Бой уже кипел ближний. Загускла пушечная дуэль; чувствовалось, конные батареи, пехотинцев и их, все вышли на ударные позиции. Сплошной орудийный гул насквозь прошивают «максимы»; в малые просветы врывается винтовочный треск.
— Семен Константинович, мне пора… — Левандовский по-хозяйски уложил бинокль в светло-коричневый новехонький футляр; вынув перчатки такой же светло-коричневой кожи, повертелся в седле — вроде тепло, — ткнул их обратно в карманы офицерской шинели. — Надо подбодрить своих кубанцев. Через часик от силы… двинемся. Я у штурмовиков.
— Не оглядывайся, Михаил Карлович… Поддержу.
Хотелось пожать руку пехотинцу. Удержался — не навек же прощаются. Стукнуло в голову, что 33-я по старинке — «Кубанская». Можно сказать, земляки, почти с одних мест с 6-й.
Да, бригада посередке — это и есть самая штурмовая колонна. Так и встала у кромки огня, недосягаемая; держится кулаком. Противник, конечно, видит, но сейчас ему не до нее. Левандовский правится туда; подбодрит, скажет слово, а может, и поведет сам. Иные начальники дивизий «злоупотребляют» своим служебным положением: вылазят со штыком перед цепью. Он-то, Тимошенко, грешен, не избавится еще от привычек комполка и комбрига; ощутил в ладонях знакомый зуд. Вчера по темному схватывался под Чистопольем; случайно, в теклине, просто отбивался. А на нынче настраивал себя, подумывал отыграться за вчерашнее топтание на этом же кургашке. Ан, нет…
После полудня из Чистополья от командарма прискакал порученец. Вести добрые. 4-я вышла к Волошину; пока беспрепятственно, тракт на Нахичевань пустой до самой речки Тузлов. Конница противника не обнаружена; по сведениям воздушной разведки, Мамантов и Топорков уводят свои корпуса к Дону. Справа, на речку Самбек, выдвинулась и 11-я; берет направление на Мокрый Чалтырь и Крым, где завязала уже бои 12-я стрелковая. И там нет конницы, ни донской, ни кубанской. По-над самым азовским берегом, южнее Синявской, перед бронепоездами отступает кавбригада генерала Барбовича. Ну, той не до Генеральского Моста…
Отослав вестового к начдиву Левандовскому — подбодрил, — Тимошенко оставил насиженное место. С души все разом схлынуло, сомнения улеглись; да, генерал Сидорин не от жиру бросил пластунов, терцев с кубанцами, и добровольцев. Вчера ночью кто-то из местных, как бы даже не командарм, поделился: по такой-те погоде вздуются речки, а те разбудят Дон. Может статься. Вода повалит поверх льда. А лед еще не окреп, взломается. С переправой будет беда. Казакам лучше знать норов своего батюшки. Он, Тимошенко, чует — не в погоде дело, а в Новочеркасске…