А ротозейство в самом деле с его стороны великое. Пулеметчик на соседней крыше, закупоривший их в каменном мешке, не кустарь-одиночка. Слышно, стрельба разгорается, охватывает новые улицы. Плохо ориентируется, но вроде по Большой Садовой к гостинице «Палас-отель»; там, далее, к вокзалу и по Таганрогскому проспекту вниз, к Дону. «К переправам»… — похолодело сердце.
Пальцы ощупывали в кобуре рубчатую колодочку нагана. Лихорадочно прикидывал: двадцать — тридцать прыжков по чистому, как ладонь, двору… Там еще лежат трупы… Где же пулеметчик, на какой крыше? Справа? Слева?
— Погоди, не суйся… — командарм крепко взял за локоть. — Поймали мы с тобой халяву… Не вечерять надо бы… тем более… спать.
— Едва не сутки в седлах, Семен Михайлович!..
— А я что?.. В каждый дом не заглянешь! Не хутор какой-нибудь… Во-она домов!
— Думаете, строевые части?..
— Чего тут думать! Ночевали вместе…
Начдив едва удержал смешок. Сам не знает, отчего камень свалился с души; т а к о г о за всю войну и не было. Не подумал: могли и н о ч е в а т ь вместе с белыми. Откуда ведомо казначею о строевых частях. Вошли среди ночи, как и они, попадали тут же, обессиленные последними боями и переходами. А проснулись, вышли на улицы…
К кадушке выскочил со двора конник в синей черкеске, радостно вздел руки с немецким карабином:
— Айда! Снял пулеметчика!..
Толпой ринулись к расхристанным чугунным воротам. По проулку, в сторону Большой Садовой, бежали бойцы, их брат, конник, — шашки болтаются. Иные тянут за собой в поводу и коней.
— Видишь?! — у командарма задергались ноздри; тыкал пальцем в проулок — говорил, мол, тебе, а распоряжения давал другие. — Собери своих… Книгу, Колесова… Апанасенко… Внесите порядок… Уличный бой… дело такое… Опыта, знаешь, мало. Выковыривайте из домов. И переправы! Мосты!.. Перекажи Книге… мое слово. А я… на вокзал… Бронепоезда! Не скажу… ворвались из Батайска… или Гниловской?..
Главная улица Ростова, Большая Садовая, кишела людом. Стрельба тут поблизости, меж Большим Столыпинским и Таганрогским проспектами, улеглась. Под ногами в грязном снегу хрустко мнется стекло, до боли в зубах; сквозь подошвы ощущаются пустые гильзы. Ни одного целого фонаря! Немало побитых витрин и окон. Возбужденные, раскрасневшиеся лица, крики, ищущие взгляды и руки, готовые вскинуть винтовку. Можно безошибочно определить, из каких окон раздавались выстрелы…
Что-то заставило начдива придержать шаг. Оглядел косо столпившихся вокруг вестовых и охранников. Почуял, настроение т о л п ы передалось и им, бойцам исполнительным, высокосознательным. Руки тоже готовы вскинуть винтовку… Обостренный взгляд уловил: копятся у разбитых витрин магазинов. Ничего не стоит сунуться в дыру…
Обождал догонявшего Бахтурова. Военком прилег только светом; пальба небось последним разбудила. Красная смуга через висок от скрученной шинели, заспанные глаза; бежал, не успел осмыслить случившееся. Затягивал потуже ремень, не попадая штырьком; пальцы мелко подрагивали.
— Не разбудили…
— Я тоже дрых… покуда полкрыши пулеметчик не снес, — Тимошенко подмигнул, довольный, что комиссар не оправдывается, укоряет наивно, непосредственно; за последние двое-трое суток узнав ближе, потянулся к нему. Понизив голос, говорил одному: — Павел Васильевич, оставайся тут… чую беду… Бой скатился к вокзалу…
— И к Дону, наплавной переправе… — прислушиваясь, подсказал Бахтуров; у переправ он вчера ночью оставил комбрига Книгу с эскадронами. Выражая нетерпение, заторопился — подумал совсем не о том, что тревожит начдива: — Так чего мне здесь торчать! Двину на переправу…
— Оглядись, — скривился Тимошенко, окидывая забитую серошинельной братией улицу. — Разберись с этой толпой… Без командиров, без политкомов… Чьи они?
— Из бригады Колесова, должно быть…
— Вот и дай ладу.
— Ага! И пехота уже… Вошли, значит. Да, в самом деле… — Бахтуров присвистнул, сообразив. — Бражка может и разгуляться… Лавки-то… винные. Вон их… вывесок! И погреба где-то…
— Пока день еще… А ночью?! Колесова отыщи. Организуйте охрану. Пломбы навесьте. Выставьте усиленные наряды.
— А кто… те? — военком кивнул в сторону вокзала, где гудел вовсю бой. — Из Батайска, наверно… Могли бронепоездами… Десант. О, и снаряды рвутся!..
— Командарм с членом Реввоенсовета двинули туда. Я… до Книги.
У собора, высоченного, беленого, зеленоглавого, наткнулся на комбрига. Разъяренный, в распахнутом кожушке, крыл на чем свет стоит конника в утянутой накрест ремнями защитной бекеше с черной козьей опушкой по вороту, полам и карманам. Подумал, комполка, нет, командиров полков всех знает в лицо. Белобрысый, с желтыми бровями и усиками детина, виновато горбится, слов не роняет. Увидав, Книга осекся; сердито отфыркиваясь в усы, шагнул навстречу. У самого глаза виноватые, как у нашкодившего кота.