Найдется что-нибудь поосновательнее и Локатошу, секретарство его все одно липовое. У командарма есть давний порученец, Аким Лемешко; при Акиме в седле и вся походная «канцелярия» — бумаги вмещаются в полевой сумке.
Поезд дернулся. С потугами заскрипел всеми болтами. Орловский ткнулся в стекло. Чертыхаясь про себя, сдернул очки, ощупал. Нет, не раздавил. Ощутил слабыми глазами трепещущий свет, некое сияние. Там, где Ростов. Водрузил очки. Над черной спиной бугра — зарево; погодя показались подпаленные сысподу тучи…
— Ростов горит, Иван!
Не меняя позы, Локатош сонно отозвался:
— Перегорел уж…
— Очнись! Глянь…
— Эхма-а!.. Взаправду.
Бои, по его словам, стихли в городе этой ночью; остатки корниловцев и марковцев ушли по льду через Дон в Батайск. Двое суток не умолкало; на вокзале задавлен последний очаг. Бушевали запертые бронепоезда белых, «Атаман Каледин» и «Иван Калита».
— Вокзал горит? — Орловский отодвинулся, уступая у окна место.
— Не-е… Вокзал, вот он… сейчас вывернем. В городе пожар! Что за дьявольщина…
Бугор неожиданно куда-то пропал. Поезд вырвался в глубокую долину. Где-то внизу в сумрачной темени белела замерзшая речка; прогрохотали тяжелые фермы моста. Сквозь стекло даже пахнуло сырой колодезной темнотой…
Вокзал оказался близко от моста. В самом деле, пожаров тут нет. Все, что могло гореть, уже сгорело; дотлевали какие-то строения возле путей. В зыбком свете редких фонарей виднеются остовы вагонов — торчат черные ребра обглоданных скелетов.
На стрелке — свернутый с рельсов, подорванный бронепоезд. Не наш. Белым — по черному стальному боку: «Иван Калита». Попадаются трупы. Тоже чужие. Сквозь едучий смрад горелого железа ощущается тяжелый сладковатый дух. В той стороне вокзала, невидные, ахают два не то три орудия.
— Бронепоезд наш за донским мостом швыряет в Батайск, — пояснял Локатош, бережливо перешагивая рельсы и обходя трупы. — А вот их броневик… «Иван Калита». Припекло… сами подорвали. Другой… «Каледин», подале, у моста…
Выбрались на привокзальную площадь. Наворочаны горы бричек, автомобили, тракторы, пушки; трупов гуще. Своих не видать, успели подобрать; сладковатый запах тления вызывал тошноту…
— Довелось нам тут… Дед Климентий сам кидался… с наганом… Засели в самом вокзале… И бронепоезда смалют…
Город где-то наверху. Пожары бушевали там. За откинутым полосатым шлагбаумом, у мостка через речку Темерничку, задержались. Над обрывчиком торчала простоволосая голова и плечи с погонами. Видать, очухался, выполз; валялся среди камней у самого льда. Приняли за убитого…
— Господа… пи-и-ть…
— Нашел «господ»…
Раскаленные низкие тучи освещали худое носатое лицо; огромные запалые глаза глядели осмысленно. Понял свою промашку — распяленные пальцы вяло облапывали пустой бок. Наган стащили вместе с портупеей и папахой. Стрелял бы, наверно. В кого вот? Скорее в себя…
Успел Орловский заметить, как рука Локатоша тронула кобуру. Взял за локоть; неловко самому стало от укора в его взгляде: как ты мог подумать?..
— Доставьте в лазарет… — приказал Локатош вестовым тихим голосом.
Широкая булыжная улица греблась в гору. Чем ни выше, тем светлее; пожарища где-то поблизости, за высокими каменными домами. Трупы по мостовой не попадались, но тошнотворный смрад паленого железа и разложения все преследовал. Горевшие фонари были лишними. Одолев крутой и, казалось, бескрайний подъем, очутились на просторном, как плац, перекрестке. Тут уж совсем как ясным днем. Люди появились; больше в шинелях. Слышались и подвыпившие голоса.
— Братва старый Новый год уже встречает… — озадаченно огляделся Локатош.
С людной освещенной улицы свернули в глухой тесный проулок. Локатош ориентировался среди уймы домов, будто в собственном подворье. Добрались до места беспрепятственно. Кругом пустынно и сумрачно; поблизу нет и пожаров. Глубокий затененный двор; темные и окна в двухэтажном доме с белеными стенами. Закутанный часовой голоса не подал — кто прется?