Приход их разбудил члена Реввоенсовета. Орловский видел, что он успел уже крепенько уснуть; сделал попытку по своей интеллигентской привычке извиниться за вторжение.
— Перестань… соскучился я по вас, чертям!
Сняв со стула френч, Ворошилов накинул его на нижнюю бязевую сорочку; присев к столу, во все глаза разглядывал раздевавшихся ночных пришельцев.
— Живете без страху, говорю Локатошу… — Орловский тоже подсел, уловив пригласительный кивок. — А что это… горит? Палит кто?
— Черт знает!.. Горят какие-то деревяшки… Складские больше помещения. Всякой же сволочи пооставалось… — Ворошилов скривился, поправляя плечами сползавший френч. — Грабежи участились. С ног сбиваются гарнизонные… Сашке тут работки до отвала.
— Магазины? Склады?
— Бог миловал. Запломбировали. Выставили двойную охрану… А! Выкладывайте… что там в Таганроге? Как Мацилецкий наш? Формирования? Пленных ему большущую партию отправили… А Щаденко не с вами?
— К утру прибудет и Ефим Афанасьевич, — ответил Локатош, подтаскивая себе стул. — У них что-то с Сергеем назначено на нынешний вечер. А то б с нами прикатил.
Неделю не видались, из Матвеева Кургана. Ворошилов ведь не знает и конца «эпопеи» Погребова. Приходил бывший начштаба к нему с запиской командарма — вернуть оружие. Нашелся, заявил: «Вы были арестованы по распоряжению РВС — извольте предъявить распоряжение РВС об отмене ареста и возвращении оружия». Сейчас, глядя в лицо Ворошилова, Орловский понял, что «погребовщина» уже далеко позади, превратилась в мелочь, отрыжку; заботы у члена Реввоенсовета совсем иные. В Ростов, по слухам, сравнительно легко было войти, но как трудно он дался. Осунувшийся, почернелый, ввалившиеся глаза… Никаких не нужно слов. Не видал бы вокзала, пожаров…
— В Таганроге тишь да гладь, Климент Ефремович. — Орловский протирал носовым платком запотевшие с холоду очки. — Шумит один Сергей Константинович. Разворачивает свои службы. И пленных ваших получили с Самбека и Тузлова… и маршевиков… Лошадей сгоняют со всех тылов. Тысячи две было на вчера… С прибытием Маслакова закипело. Так что новая дивизия через неделю… две встанет в строй.
— Геройский начдив… — восхищенно воскликнул Локатош, разминая папиросу.
— Щелоков готовит доклад Реввоенсовету о формировании Четырнадцатой кавдивизии.
Орловский отвел взгляд от пальцев Ивана; знал потайные его мысли: надеялся, назначат; не дивизию уж — бригаду. Нет, даже разговор не вели с ним. Вверили давним конникам, коренным; на дивизию кинули знаменитого на всю 4-ю рубаку, самого старого годами, умудренного, комбрига Маслакова, еще с Думенко начинал, а на бригады — Левду и Ершова. Конник действительно отменный Маслаков; во всей армии величают его по простонародью — Григорий Маслак.
— Поторопи Щелокова… — Ворошилов явно не желал вести об этом разговор. — Три — пять дней… и ставь этот вопрос на очередное заседание Реввоенсовета…
По мимолетному жесту, наставленному уху, Орловский догадался, что член Реввоенсовета прислушивается, не загремят ли шаги наверху; со слов Локатоша, там вселился командарм с женой. Низ занял сам: ждет из Таганрога Екатерину Давыдовну. Завтра уж прибудет с политотдельцами; с Липецка не виделись.
— А у нас тут горячо было… Иван небось рассказывал… — Ворошилов, стягивая полы френча, поеживался; в доме натоплено, озноб брал его, наверно, от воспоминаний. — Семен Михайлович умотался, замертво упал… Двое суток с ним у вокзала…
— Поглядели вот… — Орловский едва удержал брезгливую гримасу, тотчас припомнил муторный запах.
— Ночевали с белыми вместе! Мы и пехотные части Восьмой. И в Ростове, и в Нахичевани. Утром уже, при свете, появились на улицах… Уверенные в отсутствии неприятеля. Тут и началось… хватание за погоны, стрельба… Уличные бои… тяжелое, каверзное дело. Для нас, конников. В ночь с девятого на десятое и разгулялось… Хлебнули, словом…
Вспоминая, Ворошилов крутил головой, с легкой усмешкой пытался обратить все в шутливые тона. Получалось с трудом.
— А броневик наш с моста все кидает за Дон, — заметил Локатош, прислушиваясь к недалекому гулу.
— По Батайску. Укрепляются на высотках, сразу за болотом… За Койсугом, речкой.
— Думаете, станут обороняться?
Глаза у Ворошилова построжали, знакомо замерцали насмешкой; вялость после прерванного сна, нервный озноб рукой сняло.