— А за каким укапывать батареи? Роют и окопы… Аэропланы наши видят. В Батайске и в Ольгинской…
— На спине не удержались… на хвосте чего уж… — перечил Локатош.
— Твоими б, Иван, устами…
В дверях встал Ефремов, новый секретарь члена Реввоенсовета. Взъерошенный, колючий, как куст терна — в распахнутой шинели, с шапкой в руках, светлые волосы всклокочены. На остром лице — огромные глаза.
— Чего там еще?.. — Ворошилов искал пустые рукава.
— С Казанского переулка! От Пархоменко…
— Ну?!
— Склады винные… Графа Воронцова-Дашкова. По Николаевскому…
— Кто звонил? Пархоменко?
— Вроде Квочка, адъютант… По голосу… он.
— Еще?..
— И на Пушкинской… Винный магазин… Абрама… Не вспомню: …блюма какого-то. Растащили, говорит…
— Добейся самого коменданта! Хоть с постели стащи… Голову сорву ему… Так и передай. А то, ишь! Сам не берет трубку. Квочку своего подсылает…
Ворошилов тяжело свесил голову. Кулак, забытый, долго лежал мирно на столе.
К утру пожары в городе не унялись. Разгуливались и грабежи. Сполошно захлебывался в особняке телефон. Неизвестные, громя погреба и магазины, зазывали бродивших бойцов. Толпы с посудой собирались у винных складов. Белый день выявил пьяных конников и пехотинцев с подбитыми глазами; в глубоких каменных уличках шало забились раздольные песни…
Комендатура, наспех сколоченная, за двое неполных суток своего существования не приседала. Комендант города, Александр Пархоменко, с помощниками — по штату, адъютантами — Новиковым и Квочкой, с выделенным эскадроном сбились с ног; кидались на каждый вопль цепными кобелями. Хваткие руки трясли наганами, голоса осипли, как после поганой болезни, забыли, что такое день, а что ночь…
В полдень комендант предстал во всей своей красе членам Реввоенсовета Конной. Само по себе получилась тройка. Сидят насупленные, как сычи. Щаденко (подкатил из Таганрога), командарм — эти еще так-сяк, терпимо; Климу своему Сашка не мог глядеть в глаза. Себя готов посчитать кругом виноватым, одного, да бежать, лишь бы жилы не тянули.
Неподалеку, по Большой Садовой, за «ГРОБАМИ» Василия Любезного впору мотают штуки мануфактуры, кружева и сукна в складах и магазинах Катерины Жеребило. Ладно, винные погреба — до дамских штучек, кружев добрались, сукины сыны…
— Ты, Пархоменко… рожу свою не отворачивай… Гляди!..
— Ну, Клим… Ефремыч… Ну, ей-богу!.. Изо всех гадюшников… как темно… лезут! Скоко их тут осталось переодетых… контры!.. Не сижу сложа рук…
— А толку?!
Рожа как у черта, взаправду. В саже весь, на кожаной тужурке да галифе мало приметно, а лицо и руки черные, в волдырях от ожогов. Ни помыться, ни перевязаться. Дохнуть времени нету. Видит себя Сашка в огромном зеркале, резном трюмо, в простенке меж широченных фигурных окон. И деться некуда, не станешь спиной к грозному начальству.
— Да уж какой там толк…
— Расстреливать на месте! Ухватил за полу… с поличным… бутылкой, штукой… ящиком… К стенке… Тут же! Без суда и следствия. По законам военного времени. Тебе право такое дано… коменданту.
— Да прав до чертовой матери… А рук не хватает.
Улучил Сашка момент, подмигнул Орловскому, примостившемуся на окрайке стола со своими бумагами; не видались еще. Были во взгляде и неловкость, и желание казаться бодрым, и уж неистребимое его лукавство…
— У Сокольникова потребовать… — Ворошилов, остывая, поглядел на командарма, потом на Щаденко: — Ты, Ефим Афанасьевич, подключайся. Выбей пехоты роту, а то и две, в подмогу гарнизону. Тройную охрану выставьте у складов и магазинов.
— У Сокольникова, сам знаешь, как выбить… — задвигался Щаденко, меняя позу. Ночь он провел в поезде и выглядел сейчас усталым, квелым.
— И поговорю… Выбью! — кулак Ворошилова лег на край стола.
— Воззвание надо бы к горожанам… Вывесить по городу. Приказы…
Недовольно поморщился Ворошилов на запоздалые советы второго члена Реввоенсовета. На голос не перешел:
— Расклеили… и воззвание, и приказы… Это тебе не Таганрог… И даже не Новочеркасск. Ростов!
— На дню до полудюжины приказов вывешуем… — хмыкнул комендант.
Вынув увесистые часы из нагрудного накладного кармана, Ворошилов свернул летучее заседание Реввоенсовета.
— Ты, Александр Яковлевич, ступай… Силой дави все безобразия! Подмогу подошлем. Еще конников Семен Михайлович распорядится… И пехоты выбьем у соседей. Зараз едем туда…
Прогромыхали грязные сапожищи коменданта по блестящему паркету, хлопнула дальняя дверь. Тонко вызванивала в стеклянном шкафу хрустальная посуда. Орловский, так и не раскрыв свою секретарскую папку, сидел поникший. Не сумел перекинуться и словом с Сашкой; дела его комендантские, как сажа бела, не такие уж и безобидные. Нрав нравом, но даже и ему, «дюжему», не все по зубам. Явно не хватает ни кулака, ни горла…