Что и гложет. Печет под ложечкой. А собрать можно всякого… Не надо быть и з а и н т е р е с о в а н н ы м. Вот они, шатаются без дела по городу; кажись, есть и навеселе. Среди бела дня… А стемнеет?.. Добрались уже и до пломб. На окраинах покуда срывали. А с утра нынче на Большой Садовой… Выделить надо в ночь еще части на охрану…
— Семен Михайлович… грубо все-таки ты с ним…
— Сволочь!..
— Ну-ну. Сокольникова нам с вами зараз и не хватает…
Заерзал, умащиваясь, Щаденко; в штабе 8-й отмолчался.
— Как пить дать… доложит в центр. А может, и нам выйти… на Харьков?
Как-то и не подумал сразу! Да, Сталин. Протянет уж руку. Командующий Юго-Восточным фронтом, кому их переподчинили, по слухам, не Егоров — покруче; тоже из царских полковников, возрастом старше. Неизвестно, как еще сложатся с ним дела. Буденный кривится: по осени, уходя с Конкорпусом под Воронеж, успел ощутить на плече тяжелую руку комфронта Шорина. Сокольников нажалуется и ему…
Выворачиваясь на Большую Садовую, Ворошилов мельком покосился на нарядный окнастый фасад «Палас-отеля». Утром еще, соглашаясь на это здание под штаб Конной, испытывал легкое чувство; теперь что-то померкло в душе. Заметил, отводят взгляды и его соратники…
Жарко в Ростове. Всяко жарко.
Пожары все полыхают. Усиливаются. Скученность дворов, уйма перестоявшихся деревянных сарайчиков, катухов, всяких пристроек. Кинь спичку — вспыхивают порохом. А над крышами беснуется дурашливый ветер, низовой, с моря; разметав туманы, взялся подгонять дождей. Не хватает у тяжелых влагою туч духу, не одолеть им своего извечного рыжего врага…
Не припомнит Ворошилов, испытывал ли подобное состояние. Из пекла не выходит; покидало его, как говорят, из огня да в полымя. В Царицыне уж куда не жарко было. На Украине и вовсе пожарище!.. Но такого?! Руки ватные, не просыхает липкий вонючий пот. Дышать нечем. Бессилен что-либо сделать, изменить. До боли осознает, утратил что-то важное в себе… Брал горлом, кулаком, рвался с наганом, выдергивал шашку. Видал своего врага в лицо, засматривал в самые глаза…
Куда что и подевалось. Пнем сидит. Казалось бы, взяли город… А чувство победителя не радует. Недолгим оно было, чахлым, крохотным, с ноготь; всего, может быть, и ночь, первую, какую так безмятежно провели вместе с белыми. Не знает, за что взяться, куда кинуться. И как мучительно противно признавать свое бессилие…
Глубоко где-то билось трезвое. Из города войска выводить; выводить немедленно. Вчера уже понимал, когда трясли коменданта; в и д Сашкин кричал: «Уводите!» Чертов характер! Сокольников… Получается, дрогнул, п о д ч и н и л с я…
Поздно вечером переломил себя, укротил гордыню. Побаивался, командарм голос подаст; нет, сопнул только в усы, утерся кулаком. Ничего тут не придумаешь, как отводить части из центра подале от злачных мест; не в б л и з л е ж а щ и е села, а на окраины. Щаденко удачно подсказал — скачки, ипподром. Дворище с немалый хутор, обнесенный высоченной каменной оградой.
Проявил волю и Реввоенсовет. Твердую волю, жестокую. Не прибегал еще к такому. Вынесли приговор: расстрелять шестерых бойцов за участие в разгроме винного склада. Все из одной части. Схвачены на месте преступления. Рядом поставили и комиссара — за попустительство…
Нынче с утра всюду по городу, на афишных тумбах, на стенах, заборах и фонарных столбах свежо белели листки с грозными словами…
Среди дня столкнулись и вовсе черт-те с чем. Нагрянули какие-то расфранченные господа; суют цветные книжищи — паспорта заграничные, — бумаги. Сперва сбили с толку: больно уж чешут по-русски. Оказывается, консулы Персии и Армении и уполномоченные Дании и Латвии. Тоже разнятся меж собой. Дипломатия — дело как бы даже и чуждое для них, военных. И посоветоваться срочно не с кем. Не побежишь к Сокольникову! Тот уж наверно бы напустил туману, покрасовался перед сытыми лощеными котами в белых накрахмаленных манишках с бабочками и во фраках. Видишь ли, о с т а л и с ь в Ростове и в своих декларациях выражают р а д о с т ь по случаю нашего прихода. Просят выдать охранные грамоты.
Разводили д и п л о м а т и ю вдвоем с Щаденко. У командарма гости. Из Новочеркасска подкатил вчера на тачанке Думенко; не один, со своим начальником штаба и порученцем, Шевкоплясом. Штабиста Абрамова, совсем молодого, никто из них не знал; с Думенко и Шевкоплясом встретились как со старыми боевыми товарищами, тепло. Посидели у Нади, наверху.