Огорчил, правда, Шевкопляс. В 18-м гремел, на Гашунах, на Салу возглавлял сальскую группу войск; под Царицыном вместе создавали стрелковую дивизию, впоследствии 37-ю. Вскоре после Думенко он получил и орден. Докатился до порученца при комкоре, своем бывшем подчиненном. Зато самому Думенко он, Ворошилов, выразил свое восхищение за новочеркасскую операцию — взятие столицы белого Дона…
— Так что ты мозгуешь, Ефим Афанасьевич, с этими консулами, а?
Кивком указал Ворошилов на дверь, за которой вот уже с час прело в своих шубах до дюжины залетных заморских птиц.
— А чего тут помозгуешь? Моя б воля… пинка им с донской кручи. В Батайск вон нехай… — брезгливо скривившись, Щаденко откинул на стол гербовые листки с густо пропечатанным на машинке текстом.
— Щедрый какой…
— Не лобызаться же с ними?
— Но уж грамоты эти самые… охранные, наверно, выдать можно от Реввоенсовета Конной? Иначе поплетутся на Малую Садовую…
— Поплетутся. А куда им еще?
— Вот. Уверяют… при белых их задача заключалась… в строгом соблюдении нейтралитета.
— Знаем их «нейтралитет»… А может, все-таки запросим центр?
— Охранные грамоты выдадим. Об остальном уж запросим Наркоминдел.
Видимой причины духовного раскрепощения вроде бы и нет. В то же время Ворошилов может точно указать момент, когда он почувствовал облегчение. Да-да, едва захлопнулась с миром дверь за заморскими «гостями». Вздохнулось глубже, свободнее. Верный признак просветления — курить не хочется; расслабившись в кресле, разминал папиросу, выдувал из нее табак. О г л я д е л с я вокруг себя; такое состояние, будто крепко выспался, а после умылся холодной колодезной водой. За окном все так же хлещет ветреный дождь, небо смурное, темное, похоже как вывоженное колесной мазью; странно, в кабинете светло; высокий потолок, беленый, бежевые обои с неброскими, в бронзе, цветами, болотными кувшинками.
Выспался он в самом деле, за всю неделю. Вчера поздненько уж подкатила из Таганрога жена; весь политотдел прибыл, с особистами и трибунальцами. Поистине неисчерпаемый запас энергии у этой женщины; без малого полтора десятка лет вместе, не перестает удивляться. Угла своего не имеют — на чемоданах, на колесах. Ни ропота, ни упреков. Сын уж большой, вырос, можно сказать, без родительского глазу. Встал на порог, ахнул: за какой-то час, покуда заседал, не узнал своей «холостяцкой» спальни. Выставила буржуйские безделушки — от убежавших хозяев-парфюмеров. Внесла свой дух, мягкий, покойный. Не скажешь, что и исчезло, будто бы все на месте. Нет, не все. Стены от тарелей, фарфоровых и бронзовых, со всякими видами, очистила. Махнув на поздний час, устроила грандиозную баню; ванная белого кафеля, большая, коня искупать можно. Вымытый, отогретый, оттаявший душой, спал, как убитый…
С последнего выстрела на вокзале прошло суток четверо. Вот она… беда. Встали с разбега у крутого обрыва. Утратили д в и ж е н и е, безделье могло оказаться роковым. Не сразу понял, не сумел вовремя разобраться ни в ситуации, ни в собственном состоянии; заела текучка, как короста лошадь у нерадивого бойца, махал кулаками в пустоте. А теперь видит, активность была мнимой, ложной, как выяснилось, смертельно опасной. Потопчись еще в городе этак с неделю-две, ему, комиссару, останется только прислонить дуло нагана к виску. Вчера почуял, когда решали судьбу мародеров…
И все-таки, приезд жены, хочет он себе признаться, не хочет, вывел его из некоего сна, прострации. Воочию увидал, чем ему, члену Реввоенсовета, заниматься, что он сознательно отодвинул, поддавшись на вполне разумное: в о й с к а у с т а л и, н у ж е н о т д ы х. Еще бы! Шесть сотен верст скачут без передыху. С боями! Высунешь язык. Командиров послушаешь и поддержишь. Войска устали, сам видит. А м е с т о для отдыха оказалось, страшно подумать, неудачным…
Этот человек ему и нужен. Вот он — на пороге. Зотов, начальник полевого штаба армии. Как-то выпал он и из памяти. Получил приказ перетаскивать штаб сюда, с той поры и пропал; мотается где-то меж Таганрогом и Ростовом, глаз не кажет. На радостях хотелось вскочить, потрясти за плечи. Удержался. Хмурит силком разлатые брови, а голос все одно выдает:
— Уж забыл, Зотов, какой ты и есть…
— Сам себя не угадую… Чего удивляться? Подыми все хозяйство на колеса… Барахла… до чертовой матери! И вроде лишнего нету. Жалко и бросать.