— А тебе что… так бы он тут и зимовал с нами, в Ростове?
Ожесточалось на глазах выражение лица штабиста. На этот раз открыл свой потрепанный талмуд точно в нужном месте.
— Лучше бы… побили как следует Деникина где-нибудь повыше Ростова. В Матвееве Кургане, к примеру… у Генеральского Моста… Или уж Дон раньше бы вскрылся на недельку! Жива… белая конница. Вот она… вся тут по высоткам, за Батайском, за Ольгинской и скрозь до Манычу. Все казачьи корпуса, донские и кубанские. И разведка, и перебежчики… в один голос. Ждут нас…
Как не хотелось члену Реввоенсовета расставаться с добрым настроением…
ОТ РОСТОВА ДО НОВОРОССИЙСКА
Книга вторая
Глава первая
Ветер переменился с вечера. Грузные, неповоротливые тучи еще наваливались с моря, еще высевали колючее липкое крошево, а низом с холодного края пахнуло ледяным дыханием. Сапнули, запрядали ушами кони, учуяв перемену. К полуночи очистилось над головой, взору предстало вызвездившееся небо, промытое, освеженное. Воздух покрутел, замерцал, обрел легкость и звучность — похоже как в первый заморозок после затянувшейся нудной осенней слякоти. Пришерхло под ногами, зазвенело; рассветным часом, к выступлению, мороз давил крепенько, кованое копыто со звоном секло вчерашние лужи…
Нарочно Апанасенко не слез с седла. Покачиваясь в такт шагу иноходца, горько посмеивался над собой: глянул бы кто со стороны, будто собака на заборе. По шпалам, посреди путей; позади, за спиной, вся бригада спешилась, коней ведут в поводу. Где же тут в чертях верхи! И вправду, собака на заборе. Насыпь высоченная, сажени в четыре-пять, крепостным валом пронизывает проклятущие болота. Жмется где-то низом гужевая дорога, вывороченная до пупа колесами; по мягкому еще можно бы кое-как волоктись на лошади, даже тащить бричку. Мороз уже успел схватить глыбы чернозема — напрочь испортил путь. Ни конных батарей, ни обозов за собой. На летучку всего не поднять. Чмыкает воронежский «Железнодорожник» в хвосте. На шестой версте встанет, у взорванного темерницкого моста. Дальше ящики с патронами тащить на горбу. Лошадей оставят тут же…
Поздно вечером, вручая приказ, Тимошенко пробовал подбодрить; какой уж раздольный, неунывающий в самые тяжкие моменты, и у того дрогнул голос: «Морозец назавтра завернул… Давани, Иосиф Родионович…» А глаза начдив отвел…
Светало натужно, медленно — не хотелось звездной ночи уходить на покой. У темерницкого моста, под защитой насыпи, оставят лошадей; затемно бы прошагать еще три версты, добраться до другого моста, через Койсуг, говорят, невзорванного. По видному уж кинутся на окопы…
Боялся комбриг и думать о том, что ждет их у околицы Батайска. Полторы-две версты голого выгона до окопов. Добрым пушкарям и пулеметчикам славная работка. На коне бы… Дал шпоры. На своих двоих уважающему себя коннику срамно и непривычно; надо же еще и ползком, а припрет — и окапываться. А шашку куда? Будет путаться в ногах. Что та винтовка? Иные и в руках-то мало ее держали…
Дурное расположение духа, с каким ступал на дощатый настил наплавного моста, рассеивалось с темнотой. Знал, незадолго перед ними укатил бронепоезд «Красный кавалерист»; ждет на шестой версте. Помалкивает. Не подают голос и беляки. Обычно предбоевая тишина гнетет, вносит нервозность; нынче комбриг испытывал облегчение.
— Броневик! — выпалил вестовой, дернув за сапог.
Глазастый, ишь! Сжимая залубеневшими пальцами бинокль, Апанасенко тужился разглядеть что-либо в густо-аспидной сини; кромка земли обозначилась — не то сады, не то крыши. Взял пониже. Ага! Бронепоезд вот, рукой ухвати, слит с насыпью; чуть выгнут поворотом полотна. Живой, дышит — ветер сгоняет с приплюснутой головы белые комочки.
Спрыгнул с иноходца у самого поезда. Тут уже поджидали. У заднего вагона, одетого в броню, с плоской орудийной башней, топталась кучка командиров. Над головами высилась знакомая папаха серого каракуля. Удивился, подумал на начдива: расстались за Доном, в Ростове. Грозился быть попозже, после совещания у командарма. Военкомдив! Как сразу не угадал.
Шевельнулось болючее. На одной досточке стояли недавно, стремя в стремя, локоть к локтю; сколачивали вместе дивизию, жили, можно сказать, душа в душу. С того памятного бурного разговора, когда он, Апанасенко, вошел в штаб — корпуса еще — начдивом-6, а вышел комбригом-2, и встречались-то всего ничего.