За ветром в ушах прослушал — ногами почуял — гул по рельсам. Точно, выстрел. Далекий. Из Батайска, откуда еще. Не Кривенко небось. Ветер донес бы звук. О, взрыв! Позади, у темерницкого моста. Тут же без промедления грохнуло посильнее. Это уже отозвался «Красный кавалерист»…
Завертевшись, Апанасенко налетел на остановившегося военкома. Чертыхаясь, обхватил его бока.
— Горячий, черт, помнач… бронесильщик, — бухал простуженно, выказывая восхищение. — Ишь, пробасил! Ждал… Во, сдвоил!
— Пристреляно у них уж тут. С неделю, как «переговариваются»… Каждое утро начинается так.
— Бедовый. А хватка…
— С сегодняшнего Кривенко не помощник… начальник бронесил армии.
Разрывы позади участились. Белые усилили огонь. Чувствовалось, стволов у них погуще. Кривенко отвечал реже. Со всех ли восьми орудий палит? Нет, тяжелых у него только четыре. Небо над головой клокотало, шипело, как в кипящем казане…
Обожгло вдруг комбрига. Кони! Догадаются ли коноводы отвести подале? К самому бронепоезду подтащились…
Отвлек военком. Весь устремлен вперед. Прилип к биноклю. Потянул из футляра свой. Вот он, оказывается, и другой мост, койсугский. Горбом торчит. Не заметил, как и подошли. Удивился, совсем светло. Чистая, поредевшая синь. Только что перемигивались звезды; будто вспугнули их снаряды.
Головные эскадроны уже копошатся у моста. Треть бригады там; задние, шагавшие вслед за ним, подрастянулись. Взмахом Апанасенко велел пошевеливаться; сам прибавил шагу. Покуда полевые пушки помалкивают. Окраина Батайска виднеется смутно — мешает сиреневая дымка. Наблюдатели, наверно, еще не продрали глаза, а то и дрыхнут. К ранней перепалке бронепоездов небось притерпелись.
— Не встречают, а… Павел Васильевич?
— Не тужи… Встретят, погоди.
— Да уж успеем на тот бок, за Койсуг…
Не успели. У горбатого моста встала черная стена. Вздыбились космы земли и льда. Залп слитный, сблиза — тут же взбугрились разрывы. Апанасенко видел, как на конников его рухнула та черная стена, покрыла обломками. Вот, в двухстах шагах. Сердце упало; хотел броситься бегом за военкомом, ноги ослабли, зашлось дыхание. Едкий пот из-под папахи заливал глаза, скатывался по распаренным, одутловатым щекам за ворот…
Бойцы, поблизости, сыпанули с полотна, кинулись назад, иные прыгнули в камыши. Понимал и сам, следующий залп может накрыть их. Вскипевший гнев вывел комбрига из скоротечного потрясения, разъярил; потрясая пустыми кулаками, выкатывая глаза, заорал благим матом:
— Ку-удда-а… ва-ашу-у… ма-а?! За-а мно-о… Ба-ата-а-й!..
Черная стена вновь выросла на том месте. Сознание отметило, что голос пропал в грохоте, но люди видят его на самом верху, со вздетыми руками, понимают жесты. На диво легко перебирая ногами в яловых сапогах со шпорами, с подскоком, комбриг бежал между рельсов, взмокревшей спиной ощущал позади тяжелый топот. Знает, пойдут за ним в огонь и воду. Уверенность оживила, прибавила сил. Представляет, что на реке. Лед взорван. Белые ведут прицельный огонь. Не дать бы переправиться…
Обо что-то споткнулся. Может, кто пихнул? Вестовой, Сенька, пыхтел все под локтем; с него, прокуды, сбудется, свалит. Уже лежа, всем телом ощутил, как вздрогнула земля, в глазах померк белый свет. Показалось, на куски развалилась голова. Встряхиваясь, отплевывался горьким песком, озирался дико. Да, Сенька рядом; ткнулся лицом в бурьян. Удивила странно подвернутая рука, голой ладонью вверх. Потянулся, толкнул в бок.
Похолодело под ложечкой. За оттопыренным ухом, густея, ярко рдела тонкая змейка крови, нежной, алой; на выбеленной мальчишеской шее, слабой, неокрепшей, рубиновый слиток переливался на восходном солнце. Отказаковал хлопец…
Доглядел, он у самого глинистого обрыва. Мост слева; догадался, с насыпи катился клубком. А как удосужился свалить вестовой, не упомнит. Шквал накрыл их уже лежачими. Сеньку все-таки достал осколок. Как видно, махонький, с зернину…
На реке, по обе стороны моста, творится черт-те что. В глазах мельтешит. Лед изрыт огромными пробоинами; люди прыгают, как грачи, бултыхаются в прорубях; к ним тянут винтовки шашки, кидают пояса; иные с берега бегут с досками, щитами. В клокочущей каше проглядывает и чья-то воля. Ну да, кому еще как не военкому распоряжаться. Высится посреди реки. Кричит, размахивает руками. Без папахи, что ли?
Привстал на колено. Вроде все цело; локти горят, саднит бок. Шашка, наган на месте; бинокль сорвало с шеи. Под ногами у вестового. Морщась от боли в пояснице, осторожно потянул. Задержал горестный взгляд на бездыханном вестовом — просил прощения.