Близкий тугой залп и нарастающий характерный свист невольно погнули к земле. На этот раз снаряды обрушились на гужевой мост, деревянный, утлый. Неподалеку, полверсты не будет. Не заметил, где-то на окрайке камышей гужевая дорога оторвалась от насыпи и дальше своим ходом, перебравшись через Койсуг, попетляла на изволок, в поселок. Мост сам разобран, снят настил, торчат стояки. Видать, там мелко. Пожалуй, можно бы скоро навести переправу…
— Осип Родионыч?!
Сверху, у сторожевой полосатой будки, скалит кипенные зубы Шпак, комэск. Скатился по бурьяну на заднице; отряхивал синие галифе с потертыми седлом хромовыми леями, возбужденно приговаривал:
— Живой, слава богу… А мы уж подумали чево… Видали, взрывом кинуло… Я на том боку уж побывал. Вишь, лед весь покрошил, гад. Смалют прямой. Во-она, с высоток! Стволов с двадцать, не меньш. Шестидюймовки. А еще броневики на станции… Те кидают на темерницкий мост. А Семка… чево?..
— Вот… незадача…
— Ра-анен?
— Кабы…
Лихие хохлацкие глаза комэска округлились:
— Шо ж я батьки его скажу? Старый звихнется…
Сенькин отец в коноводах, знает Апанасенко; там зараз, на шестой версте, с конями. Чует ли беду? В вестовые взял парня недавно, после Касторной; сдавая дивизию, давних своих помощников, вестовых, отправил в части, на должности взводных, а Шпаку, самому разбитному, доверил эскадрон. Славный хлопец был Сенька, понятливый, услужливый, скор на ногу. Мог бы вырасти в доброго командира…
— Ты, Прокошка, распорядись моим словом… Не кинуть бы тут парня. В случае чево… узять с собой. Нехай старый Дорошенко своими руками предаст земле… Ему еще и бабке ответ давать.
— Эхма, и до хаты своей не добрел, — сокрушался комэск, ворочая на всклокоченной цыгановатой голове синеверхую кубанку. — Вот село их, сразу за Кущевкой…
— До Кущевки еще попочхаем…
С военкомом столкнулись под мостом. Огромный, весь развороченный, без ремня с кобурой и шашкой, нет половины пуговиц; с пол шинели и рукавов стекает вода. И без папахи, точно углядел. От бритого белявого лица пышет жаром; светлые зеленые глаза брызжут задором. Сам не бултыхался в пробоине — вылавливал других. Наверно, и оружие с ремнем утопил.
— А мне доложили… накрыло, — завидно блестели зубы у комиссара; лапищи, без перчаток, распаренные, красные, как у гусака.
— Папаху где же подевал?
— Черт знает! Вроде на том берегу…
— И оружие…
— Шашка с маузером живые. Пояс под лед утянуло… Выскользнул мокрый… С бойцом. Глубина дурацкая! — лицо его помрачнело; задрал голову, указывал на мост: — Целехонек ведь! Не рискнули взорвать… Рельсы разворочали. И завалили… Чего только нету. Автомобилей не пожалели…
В самом деле, мост целый. Сразу и не заметил. Пролет один; решетчатая металлическая ферма кинута с берега на берег, без опорного быка посередке.
— Рассказывают про это место… под мостом, байки. Дна нету, провал какой-то… Все, что кидают тут… всплывает под Азовом. Река подземная будто. С сильным течением… Наших немало там… вынесет…
На глаз не прикинешь, сколько полегло. Два полка привел, до тысячи; позабивались под яром, заполнили все промоинки. Река уже очистилась, ни одной души. Безобидно паруют синие огромные пробоины.
— Десятка два… стащили со льда… Раненых поболе. А утопло… не скажу.
— Комэски досчитаются. Шапку надобно бы подыскать впору… да шинельку сменить на сухое что…
— Заботится там мой Степан Иваныч… Ты-то чего мыслишь, комбриг?
— А чего такого помыслишь? Есть приказ. Бригада сосредоточилась на позиции. Койсуг, гляжу, одолеть не в тягость. И обходом можно… Во-она целый лед, за поворотом.
— Река просматривается наблюдателем. С той башни, водонапорной. Враз сыпанет на лед. Головные эскадроны накрыл с первого залпа, хамлет.
— Проскочим… россыпью.
Запыхавшись, сверху свалился вестовой военкома, Степан, вислоусый кубанец; в годах дядька, домовитый. По прошлой весне еще подобрал сам Апанасенко для него; сколько ломают вместе, по-доброму меж ними сложилось. Протягивал нагольный дубленый полушубок, ношенный изрядно, с черной заплатой на локте; шапка косматая, терская.
— Передягайсь, Василич. Обмундировка справная. Влас вон Самохвалов, со второго эскадрону… Сам набился. Такой же тушистый… Ему уже подобрали одежку.
— Из раненых?.. — нахмурился Бахтуров.
— Боже избавь! И не подумай чего…
Терская белая шапка пришлась впору. На голову вытянула рост. Ощутил военком приятное тепло под ней. Живо стащил мокрую шинель. Полушубок тоже лег на душу; удобный, не теснит под мышками.