— А пояс где взял?
— Ну-у, ремешков чи мало! — обиделся вестовой, отводя взор. — С запасов… Мешок растребушил.
Опоясываясь оружием, Бахтуров довольно кряхтел, охорашивался, дергал плечами, вживаясь в обнову.
— Чистый чеченец. Не находишь, Осип Родионыч, а?
Кивал Апанасенко согласно, понимая, что военкому неловко одеваться с чужого плеча; по глазам видит — ждет от него, комбрига, каких-то действий. А какие еще тут действия. Вести людей на окопы…
— Отменить приказ я не могу… — другим голосом, с натугой, заговорил Бахтуров, когда вестовой исчез. — Но и посылать не стану… С голыми руками… на пушки, пулеметы… Три бронепоезда на станции, имей в виду. Тюленевские разведчики попались… И войск полно в самом Батайске. Боюсь, уложим бригаду. Сунемся на лед… Ишь, приумолкли. Ждут.
Странно, как-то и прослушал тишину. Окидывая чистое утреннее небо, Апанасенко вдруг подумал, что могут навалиться сверху и аэропланы. Погода для них установилась. Люди еще упадут, ткнутся куда-нибудь. А лошади?!
— Вижу одно… Павел Васильевич. Тот мосток. Гужевой. Лед и там покрошен. А переправу соорудить можно. По-скорому, налегке. Накидать на стояки плахи, доски… Щиты вона собрать, старые шпалы… Все, что попадется у сторожевой будки. Для пешего и надобно-то… Проскочим.
— Подумывал уж… — Бахтуров, кусая губу, из-под ладони поглядел на мосток. — Да беда… под прицелом. Все наше картонное с о о р у ж е н и е разом взлетит на воздух.
— А и взлетит! Ну ежели с умом?
— Я не против ума.
Оживившись, комбриг поделился своим планом:
— Перетащимся на тот бок по льду… Во-она, целый. Не без того… может поспеть и накрыть. А тут оставляем команду… Взвод, полагаю. Загодя стянут всякую бурду… Вмиг и понакидают. Пушкарей же мы отвлечем…
— Годится.
— А оставаться тебе… Павел Васильевич.
Светлые реденькие брови комиссара сходились к переносице; не находя слов, облапывал на себе кобуру, богатый эфес. Апанасенко уже понял свою ошибку и пожалел; прав чертов, ставропольский, упрямый, гнул свое:
— Больше некому… Переправа нужна нам… за спиной. Не из комполков же!
— Взводного и оставить со взводом. Эскадронного. Того же Шпака…
Отлегло. Дружеские отношения вовсе не дают права подчиненному злоупотреблять ими. Сколько ругал себя за подобные выходки! Ладно с начдивом — к командарму суется со своим панибратством…
Диво, ей-богу! Белые дали перейти Койсуг. Перебегали конники жиденькими кучками, вскарабкавшись на саженный глинистый берег, падали в бурьяны. Переглянувшись, комбриг и военком ступили на лед, тут же, под горбатым мостом.
Молчком Бахтуров взял инициативу, как уже хлебнувший койсугской мутной водички. Уверенно обходил манящие дыры. Топая след в след, Апанасенко прислушивался всем нутром и к треску под подошвами, и к ясному голубому небу, подпаленному рыжим степным солнцем…
Возбуждение у комбрига улеглось, в голове прояснилось. Душой нащупывал обстановку. Дела аховые. Не бывал в таких переплетах. Жаль, выбит из седла — лишен быстроты, сабельного натиска. Пешком не навоюешь. Не умеют просто. Хотя, подумать, у пехоты есть и свое преимущество — в р е м я. Можно подумать. С час, как толчется у этого клятого моста. И не без пользы…
Обостренным чутьем ловил задумку врага. Окопов покидать не собирается, в штыковую не пойдет. Лишь в крайнюю нужду. Надеется заслониться артогнем и пулеметами. Река Койсуг — дальний барьер. Выпустил четыре-пять залпов. Кажись, пять, не помнит, вышибло из башки. Негусто с боеприпасом. А вышло неудачно — поторопился. Добрая доля топала еще за ним по насыпи. Где-то тут, в низине, поджидает их второй барьер. А дале и третий, наверно, в полуверсте от окопов. Там же «заговорят» и пулеметы…
Военком сызнова опередил. Не угонишься. Шагает по бурьяну со вздетым вгору маузером, кричит. Конники схватываются, неловко перекидывая из руки в руку винтовки без штыков и австрийские карабины, поспешают за ним.
Досадуя на себя, Апанасенко сбивался на рысь. Протолкался сквозь живую, бурно сопящую стенку, вырвался наперед. Вот его законное место. Бахтуров совсем близенько; показалось, он подмигнул задорно.
Выровняв дыхание, он стал помалу соображать. Вернулись недавние тревоги. Буровил настороженным взглядом бурьяны, старюку, выискивая какие ни на есть приметы, что могло бы служить ориентиром для белых пушкарей. Как назло, местность голая и ровная, изволок легкий; удобно конной атаке. Видать, в полую высокую воду затопляется. Да, версты две до крайних хат; возле огородов и садочков по взгорку и окопы. Что-то удерживает руку — не подымает бинокль. Чугунка от горбатого моста круто взяла влево; там вокзал. И где-то три бронепоезда. Правее, огибая низину, уползает в поселок гужевая дорога; отсюда ее не видать — указывают телеграфные столбы. От сознания, что за спиной имеется переправа, легче дышится…