— Шорина уже завтра ждут в Ростове.
— Откуда… сведения?
— Говорил с Молкочановым. Через них… этот приказ.
— Восьмую Шорин находит и по прямому… От Конной нос воротит. Днем с огнем его не сыщешь. Вот, пожалуйста… Луганск! А вчера поймали в Дебальцеве. — Пояснил для Щаденко: — Полевой штаб Кавфронта туда перебрался. А Сокольников все… лежит?
— Зашевелился, — Щелоков вложил телеграмму в папку, собираясь уходить. — Подозревали тиф…
— Ну-ну. Подготовьте к завтрему все… и по последним операциям… и переброске. Не знаем еще, что Шорину потребуется.
Конники готовились встретить поезд комфронта. С утра комендант выставил на вокзал отборный караул. Смущало, нужен ли духовой оркестр. Решили — не до музыки. Ждали сигнала, коннонарочного от Пархоменко. Поглядывали и на телефонный аппарат — отзовется и Малая Садовая, штаб 8-й, если какая задержка.
Исподволь охорашивались и сами, все втроем: стриглись, набривались, меняли кое-что из одежды. Матерый военный, из царских полковников; придерется к пуговицам, рыкнет… Никто из них в глаза его не видал. По слухам, в тесных отношениях с главкомом; давняя служба еще связывает, то ли Восточный фронт. Знают, Егоров не вхож к Каменеву, как Шорин.
Дождались сигнала. Не с вокзала и не с Малой Садовой — с Казанского переулка. Трубку забивал рокочущий бас коменданта; морщась, Ворошилов отдернул ее от уха:
— Не глуши, труба ерихонская! Что-о?! Как… прибыл! Но-о-чью?!
Посидели перед дорогой, помолчали. И сказать тут нечего. Поезд командующего фронтом подкатил еще по темному и стоит в тупике. Никаких признаков жизни не подает. Что ж, гора не идет к Магомету… Кривая получилась у Щаденко улыбка — шутку не поддержали. А ехать все-таки надо. И без приглашения. Не в гости небось.
У въезда на перрон встретил опередивший их Пархоменко. Кожаной блестевшей горой возвышался в распахнутых чугунных воротах под едким невидным дождиком. Не дождь, а водяная пыль; вроде бы и не заметен в сером нудном утре. Соскакивая с тачанки, Ворошилов вдруг понял причину своего смутного, глухого беспокойства; волнение перед встречей само собой, другое что-то мучило, ощутил, когда еще вышли из «Палас-отеля». А глянул на Сашку… Этот близкий ему человек всегда создает вокруг себя шум, где бы ни были, и всегда он, Ворошилов, усмиряет его, сбивает пыл. Так уж устроен — все делает громко. За то, может быть, и души в нем не чает…
Давящая тишина. Как сразу не сообразил. Обычно с ранней зари уже перекатывается грохот по Дону. Свои пушки захлебываются на яру у Гниловской. Все пятьдесят две! Палят через Дон и в сторону Ольгинской, и на Батайск, и к Азову. Не меньше стволов, ежели не побольше, отвечают и оттуда. Ад кромешный. Барабанные перепонки трещат. Да-а, угодили Шорину, всласть дали поспать…
— Сидит уже… — гахнул Пархоменко у самого уха. — Я доложил… едете…
Взглядом опалил ретивого. Удержал подкатившее к самому горлу смачное слово. И лучше! Кому и являться первому, как не коменданту города.
— Не робей, Ефремыч, дюже. Командующих много… Конная одна.
Напутствие свойское, и говорит Сашка дельное. Конная одна, вправду. И если не постоять за нее…
— Ты по городу наведи… марафет… — Не отзываясь на его слова, предупредил тоже свойским тоном: — Скоро сдашь.
— Кому еще?..
— Не останешься же ты тут… один.
Хмурился Пархоменко, потупясь, дергал мокрым усом. У вагона, оставаясь, потянулся к голове, хотел, видно, отдать честь, но не справился с собой и сдвинул на затылок черную папаху с красным верхом. Ухватившись за никелевый поручень и занеся ногу на ступеньку, Ворошилов с дрогнувшим сердцем подмигнул ему, подбадривая. Если и будет кому тяжко покидать город, так это Сашке. Только начал входить во вкус, размахнул комендантские дела: сломал хребет ночным грабителям, унял пожары. За какую-то неделю сформировал гарнизонный полк…
В тамбуре затоптались. Отжимая ручку, Ворошилов, догадавшись в последний момент, хотел пропустить командарма. Теснотища, не развернуться. Дверь открыли изнутри; так и ввалился сам спиной, чувствуя: оттаптывает кому-то ноги.
Нет, не Шорин, больно молод. Взглядом попросил прощения. Ладный светловолосый паренек во френче без ремней — надо полагать, адъютант — указывал жестом на вешалку. Что-то похоже на приемную, в одно окно. Живо разделись. В салон вела двустворчатая дверь. Вежливый молчаливый адъютант распахнул и ее.
В глубине длинного салона, за огромным столом — человек. На топот поднял слегка голову. Тяжелое пахнуло, будто северный ветер завернул; взгляд светлых глаз в припухлых веках немигающ, глубокие жесткие складки вокруг усов и на лбу. Да, это Шорин. Ни слова, ни полслова. Ждет. В белесой толстого сукна рубахе с медными орластыми пуговицами. Все до единой застегнуты. Стоячий ворот врезается в брудастый подбородок. На карманной накладке орден…