— Там же… и корпус Думенко, Василь Иванович, — потянувшись через стол, вглядывался Щаденко округлыми глазами в десятиверстку.
— Да. Думенко сосредоточился в Маныч-Балабинском и Спорном.
— Где это?
— Рядом. Вот.
Тайные помыслы Щаденко Ворошилову известны, делился своими прожектами: не худо, мол, объединиться бы на Маныче с конницей Думенко, хоть временно. Заинтересованный, сам сгорал от нетерпения: каково мнение комфронта? Видит, и у командарма обострились узкие степные скулы, натопорщились усы.
— А если нас… объединить, Василь Иванович?
— Конную и конкорпус?
— Смысл?
— Ну-у… какой кулачище! Уж ударим…
Шорин снял очки, осторожно, мякишами пальцев подавил припухлые веки, благодушно нахмурился:
— А как это… одним кулаком… сразу в два места?
Щаденко убрал локти со стола, заметно сник.
— У Конно-Сводного корпуса своя задача. Через Маныч бьет на Веселый… Мечетинскую… и далее на Тихорецкую. Кстати! Думенко уже завтра приступает к выполнению приказа по захвату плацдарма на левом берегу Маныча… Ефремов, Поздеев, Веселый, Проциков… хутор Казачий на Хомутце. Так что… торопитесь с выдвижением в район Багаевской. Плацдарм облегчит и Конной удар… на Хомутовскую…
За спиной конников встал крепкий в кости, худощавый человек невоенного вида. Раскиданные, давно стриженные темные волосы, очки в железной оправе, жидкая козлиная бородка и усики, а особенно сатиновая черная рубаха под расстегнутым серым френчем больше напоминали в нем учителя либо доктора. Шаровары казачьи, без лампасов, сапоги яловые, забродские, с высокими голенищами.
— Член Военсовета… Трифонов, — взаимно представил Шорин. — Твои земляки… Конная.
— Догадался…
— Новочеркасец, — добавил Шорин.
— Знаем, — за всех улыбался Щаденко, подымаясь и протягивая обе руки.
Не упомнит Ворошилов, чтобы вот так где встречались. Знаком со старшим из братьев Трифоновых, Евгением, кажись; внешне они мало схожи. Рука крепкая, жилистая; ощущая пожатие, исподволь наблюдал за ним. Хмурый, по всему не из разговорчивых. Невольно представил Сталина с Егоровым. Навряд ли здесь член Реввоенсовета имеет такой же в е с, как там. Командующий п о т я ж е л е е…
— Объединить с Думенко… разговор. — Похоже, Шорин вводил в курс своего комиссара.
— Слышал, — отозвался Трифонов, усаживаясь поодаль у стены.
Рука командующего фронтом, покоившаяся на подлокотнике, вдруг напряглась, сжалась в кулак. Вот он, характер! Всей кожей ощутил Ворошилов: этот человек имеет на все собственное мнение, ни в советах, ни в подсказках со стороны не нуждается. Не хотелось бы оказаться с ним бок о бок. Заколебался, стоит ли вылазить со своим?
Затеял Щаденко пустое — объединение с конницей Думенко; Шорин так и воспринял, как разговор никчемный, а для члена Реввоенсовета и вовсе не разговор. В приказе их четко сказано: пехотные дивизии, 9-я и 12-я, остаются в занимаемых районах, временно подчиняются в оперативном отношении командарму-8. Дело дохлое, понимал. Но и уйти из салона, не высказав, тоже не может.
— Василий Иванович, — заговорил как можно спокойнее, вытягиваясь шеей к карте — лишь бы не встречаться взглядами со своими конниками, — в приказе вашем, вчерашнем… Конная перебрасывается одна на Багаевскую. Без пехоты, подчиненной нам…
— Да. Девятая и Двенадцатая дивизии остаются в занимаемых районах.
— Но мы же… без пехоты… как без рук!
— Рад… вы так понимаете, — оживился Шорин; суровые складки на лице помягчели. — А говорят о коннице черт знает что!..
— Мы знаем… И даже — кто. А воевать, в самом деле, без пехоты Конной трудно… — Насупясь, Ворошилов прочнее умащивался. — С теми дивизиями мы прошли едва не от Воронежа. Укреплять фланги, поддерживать тылы… Как без них?
Шорин оперся о подлокотники, но не поднялся. Вглядываясь в свои узоры на карте, известные только ему, натужно думал; заметно, кровь приливала к глазам, опять проступили жесткие складки на лбу. Что-то успокаивало Ворошилова, чутье подсказывало: не наступил на больную мозоль; у командующего фронтом свои какие-то мысли, и он, возможно, ими поделится.