Крепко надеется на этот удар. Вроде все учел, взвесил. Клин входит в самый стык Донской и Кубанской армий. Развалит — общее завтрашнее наступление удастся.
Вот куда ушли последние ночи…
Глава вторая
Глубокая темень застала Ворошилова на переправе. Ветер-низовик хмельно гуляет по вольной излучине Дона, пронизывает навылет; озябшие тополя у песчаного обрыва недовольно гудят в аспидномохнатом небе. Ни звездинки! Тучи, гривастые, дышащие, тяжко ворочаются над самой головой. Душу согревают радужные мысли. Переправа тут, у станицы Багаевской, оказалась и в самом деле удачной; при одном воспоминании о страшной речке Койсуг, а особо о Нахичевани, где провалился с конем под лед, охватывает озноб.
В полсотне-то верст! Другая жизнь. Без гонки, без запарки переваливают на левый берег. Лед под дощатым настилом постанывает, кряхтит, но держит. Опасались за пушки. Обошлось. Ах, неделю-две бы назад! Ни тебе ростово-батайских кошмаров, ни диких жертв. Хотя не было в то время еще и Багаевской — соседи освободили только позавчера. С переподчинением этим все как-то пошло кувырком, неладно складывается с фронтовым командованием, туго склеивается с соседними армиями; уверен, останься Конная на Южфронте, беды такой бы не обрушилось на конницу.
Левый берег едва проглядывает на окрайке ледяного поля; заметны деревья, станичных крыш уже не видать. Туда упирается черный клин всадников, не густой, разреженный. 4-я и 11-я со дня на той стороне; по светлому еще укатил с полевым штабом и командарм. Он, член Реввоенсовета, остался; обождет, покуда не переправится и 6-я. Не мешает начдиву; столбом торчит Тимошенко на лошади у самой кромки льда, на белом песке, резкими жестами велит не сбиваться комом, держать дистанцию.
Здесь, наверху, затишок; жмутся с военкомдивом к корявому гнутому стволу тополя. Всматривается Ворошилов в подходившие из зарослей ивняка конные массы, унимает табачным дымом воспаленное горло — накричался досыта на том месте, где сейчас Тимошенко, Слушает и Бахтурова; костяной треск тополиных сучьев, свист ветра мешают, вырывают отдельные слова, целые фразы. Военком докладывает о состоянии частей после жалкого барахтанья в батайских топях. Знает Ворошилов: 6-я уложила бойцов и лошадей добрую треть, за малым меньше 4-й; отрадно, дух не потопила: конники, обозленные, жаждут взять над белыми казаками реванш. Насторожился, скосив взгляд, осипшим голосом переспросил:
— Реванш?
— Как водится, Климент Ефремович. Сдачи надо давать.
— Сполна. Тому… кто заслужил.
Понял Бахтуров намек, свесил голову.
— Идем куда? — член Реввоенсовета заметно накалялся. — Багаевская… самый белоказачий клубок. А вот Новочеркасск! Укороти руки своим лихачам. Эскадронных держи, взводных… Потянется что к скрыням, закромам, конюшням… Рядом с мародером ставить к стенке и политкома части. Имей в виду, Бахтуров. Довольно с нас ростовских винных погребов.
Молчаливое согласие военкома утишило подкативший было гнев. Не думал Ворошилов напоминать лишний раз комиссару о недавнем содоме, так, вырвалось невольно; кто-кто, а военкомдив-6 нахлебался вместе с ним позора и унижений; входили в одну тройку по ликвидации пожаров и грабежей. Именно Бахтуров поддержал его, члена Реввоенсовета, вменить в вину политкому малой части — команды, батареи, эскадрона, — чей боец ухвачен за руку на месте преступления. Ладно, винные погреба, даже магазины — буржуйские… Но ломбард!..
— В партячейках всех проведены беседы?
— Разговоры идут бурные.
— Разговоры разговорами…
— Начдив перетряс все брички. Кое-кого из командиров отдает под ревтрибунал.
Выставившись из-за тополя на ветер, Ворошилов раскурил погасшую было папиросу. Вроде и не новость, знает, что делается в дивизиях, правда, руки не доходят до более мелких подразделений; почувствовал, не уверен в действиях начдива, не наломал бы дров; воевать — одно, а овладевать сознанием бойца — совсем иное…
— Не упускай, Павел Васильевич, из своих рук расследование. Выявляй самые корешки мародерства. Выдергивай.
— Нужны победные бои…
— Прикрыть срам.
— Ну зачем так, Климент Ефремович…
— Нужны. И это довести до каждого бойца.