Завтра рассветным часом все придет в движение. Согласно приказу командующего Шорина наступают все армии Кавказского фронта, 8-я, оставшаяся на ростовском участке, 9-я, 10-я и 11-я; Конная, в самом центре, выдвигается из глубины порядков 9-й. Радует соседство: стремя в стремя Конно-Сводный корпус; жаль, Шорин наотрез отказал объединить конницу в один кулак; определил каждой свою задачу. Им, Конной, все так же наступать на Хомутовскую, Кагальницкую и Кущевскую — собственно, переправившись через Дон и Маныч, нанести удар из района Ефремова той же группировке противника, об которую лбом бились с неделю, а нынче зашли с тылу; Конно-Сводному корпусу — на Мечетинскую, Тихорецкую.
По здравому, спокойному, когда горячка спала, спешка улеглась, Зотову замысел командующего фронтом кажется уже не таким и совершенным. Вот он, план, охватывает одним взглядом. Есть белые пятна. Как им не быть! Разведданные противоречивые. Расположение частей наверняка другое у казаков. Что очевидно, характер местности, компактность позиций — в пользу Деникина. И ясное дело — конница! Бросай из любой точки в любом направлении. Создавай перевес. Понадобятся считанные часы, самое долгое полсуток.
Шорин не лыком шит, мужичище думающий, оперативную обстановку видит и оценивает верно. Удался бы одновременный удар. Пять армий! Не фунт изюму. Обрушится лавина. Вот тогда, Антон Иваныч, поповертись, подвигай свою конницу. Язык высунешь. А коль волк язык высунул — бери, любого, голыми руками…
Подавив мимолетно вспыхнувшее возбуждение, будто и засовестившись, Зотов тихо присел, обперся щетинистым подбородком в кулаки. Одно место притягивает к карте, завораживает; отметил красной стрелой, жирно заштриховал. Не может одолеть задумку комфронта; чувствует, что-то кроется тут, а вникнуть не вникнет. Какие сутки горбится за столом; узелков до гада, немало и развязал с помощью скупо поступающих свежих сведений от разведки, а этот не дается.
Все-таки что Шорин вкладывает в свой клин? А клин, в самом деле, внушительный. У основания верст сто с гаком, хутор Веселый — станица Великокняжеская; острие упирается в Тихорецкую; по оси, разграничительной линии соседних армий, и все полтораста. Конница 9-й и 10-й бьет по сходящим; Думенко из Веселого, а кавдивизии, блиновская и Гая, из Великокняжеской.
Не поймет Зотов, что смущает его? Вот уже вечером получили добрую весть: конница Думенко у хутора Проциков, за Веселым, разгромила Сводную дивизию 2-го Донского корпуса, пленила полностью две добровольческие конные бригады; за 26 и 27 января захватила более шести тысяч пленных и богатые обозы…
Выходит, Шорин не зря выстроил этот клин. За двое суток до общего наступления всего фронта! Рейд в глубокие тылы противника — на Тихорецкую. Маневр не отвлекающий. Нет, нет. Поручил Думенко. Конную поставил в ряду всех пяти армий и боезадачу оставил прежнюю. Как понимать? Недоверие? Не дал согласие на оперативное подчинение им Конно-Сводного корпуса, отобрал пехоту. Пехота — ладно. Обе стрелковые дивизии, 9-я и 12-я, занимают участок важный, от устья Дона до Ростова; ослаблять 8-ю армию тоже опасно. А вот Думенко бы! И вместе, одним кулаком, в этой стреле, на Тихорецкую…
От горячих думок штабист не усидел. Схватился, заходил меж застекленной дверью и иконостасом с богородицей в богатом окладе; без сапог, в шерстяных карпетках — жена связала к крещенским морозам, — френч тоже снял, остался в синей сатиновой рубахе. Вышагивая, щелкал подтяжками, широкими, в ладонь, серебристой узорчатой ткани, косил глазом на карту.
Вскинулся на бой часов. В простенке, за фикусом, массивные, в дубовом резном футляре, видать, старинные. Пять ударов. Удивился, вроде и не слышал раньше боя. Сколько же он один? В десятом часу отбыли по частям командарм и член Реввоенсовета. Никто не тревожит. Ни одного донесения, ни одного голоса из соседнего двора — там охрана, — будто все кругом вымерло. Белые где-то за Манычем, в двух-трех десятках верст, звука не подают. В Ростове бы уже клокотало…
Потянулся с сухим хрустом в плечах. Успеет еще и вздремнуть. Задул лампу; не сымая шаровар, повалился на купеческие пуховики. Казалось, глаз не сомкнул; в возбужденном мозгу вспыхивали и гасли цветные стрелы, бесконечное число стрел, похоже как клубки молний. Ни лиц, ни слов, одни огненные змеи. Почувствовал, трясут за плечо. Лупнул. Сын. В серой сумеречи горницы — распятые тревогой глаза. Захолонуло сердце…