— Иван… ты?!
— Одевайся, папаня!
— Мать чево?..
— Не добудюсь. Как убитый.
— Фу-ты, дьявол! Думал, в самом деле… с матерью стряслось…
— Стряслось!
Срывая со спинки стула френч, Зотов мучительно перебирал, что могло произойти за эти рассветные часы; поругивал молчком сына: весь в мать, та тоже сроду не скажет доразу, будет тянуть жилы. Парню шестнадцать, парубкует напропалую; при себе держит, в письмоводителях; грамота немалая — на последнем годе станичного реального училища. Не тянет, правда, его к бумаге, заразился телеграфским делом, день и ночь бы торчал в аппаратной. Слухи какие-то подхватил у телеграфистов. Скакал ведь среди ночи из Багаевской…
— Зараз из Багаевки?
— Была нужда. Уж выдрыхся…
— Ну, Иван!.. За худой вестью тебя только посылать.
— Она и худая. Думаешь, добрая? Думенку разбили беляки…
— Ты в своем уме?
— Коня вон запалил!.. Из самой Балабинки гнал.
Застегиваясь, Зотов никак не мог поймать увертавшиеся от онемевших пальцев пуговицы. Остатки сна рукой сняло; сердцем чует, весть важная, а сознание отказывается воспринимать; можно Думенко остановить, можно и потеснить, но разбить… Весь корпус за Манычем. Вестовой что-то путает. Да и кто он, черный вестник?
— Конноармеец… вестовой? Из корпуса?
— Да дядька Григорий! Шевкопляс. На соседнем базу. До тебе вот комендант отослал, разбудить.
— Ну, дела-а… Кличь! — Зотов расслабленно присел на кровать; крикнул вдогонку сыну, хлопнувшему дверью: — Растолкай кого ни на есть.
Скоренько поплескался в столовой под медным рукомойником; тронул подбородок — нет, не до бритья. За окном густо посинело; вот-вот совсем развиднеется. Начесал набок волосы, ощупкой восстановил пробор; прислушиваясь к топоту, пнем стоял возле трюмо, не знал, как встретить. Некогда Шевкопляс был в силе; гремело имя его тут, в степях, — возглавлял все сальские краснопартизанские войска; конницу, собственно 4-ю дивизию, закладывали они с Думенко. Нынче тот взмыл над своим бывшим начальником; у Шевкопляса служба не сложилась, сняли с начдивов, как и Апанасенко. Поговаривают, Думенко взял его из милости к себе в порученцы. Где-то на рождество побывали они с комкором у них в Ростове, гостили у Буденных; не довелось тогда повстречаться как следует, так, на бегу перекинулись словом.
Порог перевалил до крайности усталый человек. Знакомые усы, рыжие, когда-то колечками, свисли квело, широкоскулое лицо мертвенно-зеленое, ни кровинки; показалось Зотову, вот-вот подломятся у него ноги, готов был подхватить.
— Григорий Кириллович!.. Ей-богу, какими судьбами?
— Ванярка твой… рази не сказал?
— Послухать только… Ванярку того… Да ты проходи. Как и ноги держут.
— Не знаю, Степан… С полуночи в седле. Началось как… и турнул меня наш Борис. Аллюром, говорит, до Семена. До вчерашнего про вас не ведали. Всяко болтали… сгинули, мол, у Ольгинки та в батайских трясинах. А генерал, так тот и вовсе… в Таганрог на переплавку остатки Конной… Каково нам-то слушать, а?
— А генерал?..
— Та пленный. Обротали у Процикова. Шашку свою именную сдал Борису…
В сапожищах протопал Шевкопляс в горницу, тяжело рухнул на крайний стул; со стоном, сладостным, всхлипывающим, потирал толстые ляжки, обтянутые голубыми атаманскими шароварами, блаженно жмурился. Зотов, излишне суетясь, откатил карту, высвободил угол стола. Перекусят тут, не тащить же гостя в столовую, да и дело это дохлое; отсырел бывший командующий Гашунским участком, бывший начдив.
— Говоришь, из Процикова зараз самого, Кириллович?
— Проциков тю-тю!.. Вышвырнули нас еще ночью. Ох, навалились, воронье! Не, не удержимся в Веселом. А на Маныче, боюсь… голом льду… Иссекут, как бурьян. Подсобляйте! Где Семен?
— Где Семену быть?
Заспанный вестовой неспешно заставил оголенный угол стола; манила зеленая запотевшая бутылка с газетной затычкой; кусок отварной говядины с мороза, краюха хлеба пшеничного и соленые огурцы привораживали, заставляли сводить челюсти. При виде такой роскоши Шевкопляс отрезвел залубенелыми глазами, взбодрился; плечами попытался свалить портупейные ремни.
— Да ты разденься, Григорий Кириллович, жарынь в курене.
— И то правда.
Шевкопляс неожиданно легко подхватился, расстегнул пояс с наганом и богатой шашкой, ловко вылез из дубленого полушубочка с белым лохматым воротом; комом свалил все на ломберный столик, резко двинул согнутыми в локтях руками, сгоняя усталость. На френче, поверх накладного кармана, в пене банта, посверкивал орден. Помнит Зотов, бывший начдив-37 получил этот знак в Царицыне, еще по весне, в мае, до сдачи города Врангелю. Редкая до сей поры боевая награда; в Конной краснознаменцев по пальцам пересчитать; командарм свой получил совсем недавно. Реввоенсовет запросил триста знаков для храбрейших конников за воронежские бои, донбасские.