— Так оглядываешь, Степан Андреевич… Вроде с того свету я. — Шевкопляс, игриво одергиваясь, подсел к столу, по-хозяйски взял под дно заслезившуюся бутылку. — Живой, здоровый. А Борис наш вывернется… Знаешь его. За здоровье Бориса, а? К слову, негожий чисто. Пробитое легкое… И рука еще висит… Ну, будем.
Смачно хрумтя огурцом, он обратил внимание на расстеленную карту; потянулся толстой шеей, натертой верблюжьим шарфом, крякнув досадливо, пристукнул колено кулаком:
— Ах, ты! Не то, Степан, намалевал. У нашего начоперода погуще изрисовано. Белая стенка! Да, да. Погля-ка, тут, у Веселого… Пусто у тебя. А кадеты… с трех краев!
— Погоди, погоди, Кириллович… — Зотов навалился на карту. — Сводки у нас и от соседей, из штаба Девятой. Небось Думенко не больно балует армию донесениями.
— Где ж! Мы и от своего тылового штабу… За сотню верст! До Раздоров. Ото всего свету оторвались. Двое суток безо всякого локтю. Вона куда! До Мечетки…
— Какие же казачьи части, говоришь?
Шевкопляс отмахнулся, прицеливаясь к бутылке; доглядев, штабист всерьез вцепился в двухцветный карандаш, прокашлялся в усы.
— До чертовой матери их тут! А позавчера разгромили Сводную дивизию… Эти из Второго Донского корпусу генерала Коновалова.
— Тут, за Веселым?
— Пониже, к Процикову. Во, на буграх…
— Значит, корпус Коновалова, — Зотов, прихватив языком ус, пометил синим цветом. — Ну эта приказала долго жить…
— Надвечер вчерась в район Ефремова выдвинута еще коноваловская дивизия. От перебежчика, Седьмая. Кинута из Хомутовской.
— Хомутовской?
— А с юга мамантовцы. Как бы не весь Четвертый корпус.
У штабиста полезли на лоб выгоревшие брови.
— Из Кагальницкой?!
— Уж того не скажу, Степан Андреевич. Генерал Сидорин швыряет свои конные корпуса на дню дважды. А вот с востоку, знаю достоверно, подсунул Первый корпус. У нашего Блехерта, полевика-штабиста, все вписано. И гадай, скоко их, контры, сошлось в том клятом месте. Тыщ двадцать пять саблюк. И это… на наши-то три с половиной тыщи!
Плюхнувшись на стул, Шевкопляс важно отдувался, искоса наблюдал за изменившимся лицом штабиста. Не до угощения Зотову, видел, тем более до ранней стопки; поздно понял, что сам дал маху. Сгреб миски и бутылку, перенес на буфет; вернулся, осторожненько, двумя пальцами взял наполненные рюмки, шел не дыша. Свою опрокинул в рот, на чужую поглядел-поглядел, как кот на сало, не тронул.
Понимает Шевкопляс, недобрые вести его застали штабиста врасплох. Судя по разрисованной оперативной карте, по жирно расцвеченной стреле на Тихорецкую, штаб Конной придавал важное значение замыслу главкома и комфронта; без всякого сомнения, удачное начало наступления Конно-Сводного корпуса первоконники взяли в расчет, крепко надеялись на плацдарм за Манычем. Плацдарма уже нет, и вместо внезапного удара в тылы ростовской группировке противника Конная столкнется, если еще не столкнулась, со всей донской казачьей конницей.
— И ничего так поделать нельзя?..
Скорее Шевкопляс спросил у самого себя; по осуждающему взгляду Зотова он почувствовал неловкость; ясно и дураку, поправок никаких в нынешнюю операцию внести уже невозможно. Третий час, как 6-я и 11-я кавдивизии — 4-я в резерве — выполняют приказ; по времени перешли по льду Маныч и развернулись в левобережье к наступлению. Стрела указывала строго — Хомутовская, Кагальницкая, Кущевская…
— Шестая столкнется… Вот где беда. Подставит затылок. Тут, Ефремов, Поздеев… — Зотов ткнул карандашом; взгляд его, отрешенный от окружающего, направленный в самого себя, пугал диковатой оторопью. — Не догонишь уж Тимошенку! Не упредишь.
— Не мальчик Тимошенко… Разглядится что к чему, — неуверенно успокаивал Шевкопляс, сопротивляясь невольно настрою штабиста; он начал сам осознавать истинное положение, в какое попадала Конная армия с отступлением Конно-Сводного корпуса; пехота 9-й и 8-й армий покуда раскачается, а белая конница — вот она, вся за Манычем, по буграм. — Посылай, Степан, до Семена, посылай. На раздумки нема времени. Да Оку из резерва выводите.
— Выводим Четвертую завтра…
Кивая, Зотов торопливо писал донесение.