Недавняя переправа через Дон у Багаевской сейчас видится начдиву Тимошенко пустяковым занятием. Всего-то полверсты; катили по дощатому настилу как по ковру. Так же было ветрено; ветер шумный, не такой холодный, бился о песчаные яры, тормошил озябшие тополя; можно найти кой-какой и затишок. Нынче ветер чисто сказился, с ног сваливает. Чертов Маныч! Три верстищи гольного льда! Берегов не видать; правда, их и нет — река вровень со степью; угадываешь по камышам.
Заслоняясь ладонью, Тимошенко едва поспевал за конем, ступал нетвердо; другой рукой цепко держался за узду у самого храпа. Подошвы яловых сапог оскользались на зеркальной глади. Орлик с остервенением впивался острыми шипами подков; спасибо, полковые ковали на днях перековали обоих верховых лошадей, иначе не одолеть эту ледяную равнину. Левый берег еще далековато, чуть желтеет в синей стыни камышовая полоска. Темень рассасывается заметно, надо поспешать. Некстати подумалось: не ведают о переправе казаки, а то выставили бы в камышах с дюжину пулеметов, чесанули. Легла бы вся дивизия…
Под башлыком, обмотанным вокруг шеи заместо шарфа, почувствовал испарину. Особо не оглядишься, а придерживать расшатавшегося коня опасно; живее, живее добраться до надежной тверди. Знает, свои дозорные там, в камышах, ждут. А в хуторке, в версте от Маныча, конная казачья часть; разъезд обнаружил ее за час до выступления. Крупная часть, полные дворы и сараи лошадей, бричек; холод загнал в тепло и охранение. Беспечность белых удивила и в то же время озадачила; позавчера еще Конно-Сводный корпус очистил эти места и уже отмахал на юг с полсотни верст. Откуда взялась белая конница? Что за часть? Выходит, она нацелилась в затылок Думенко?..
Мысль эта пришла к Тимошенко внезапно; сразу и поверил в нее. Ощутил, кровь ударила в виски. Да, генерал Сидорин выдвинул к хутору Веселому крупные свежие конные части; как божий день ясно, в тыл корпуса Думенко. Навряд ли донской командующий помышляет переваливать Маныч; почти уверен начдив, он еще и не знает, что Конная из-под Ростова перекинута в низовье Маныча.
Чуя близко землю, Орлик призывно заржал, прибавил ходу. Поскользнувшись, Тимошенко крепенько ругнулся, повис на поводах; конь, негодуя, затоптался. До камышей с сотню шагов, не больше; кто-то маячит, трое, четверо ли, без лошадей. На всякий случай передвинул поближе деревянную кобуру маузера, стащил зубами перчатку. Из зарослей люди выставились на чистое. Четверо, видит отчетливо; подходят двое, низенький, широкий, и длинный, в белой папахе. Угадал, с облегчением передохнув, огляделся. Совсем светло! Рябит в глазах. Растянулись по всей реке. Две бригады сунут; третья, резервная, перейдет уже по видному, с обозами. Где-то левее и 11-я дивизия одолевает в этот час Маныч. Темнеет вон вдали. Неохота расчехлять бинокль. Отрадно, нет пальбы — не ждут из-за Маныча. И опять шевельнулась тревога: откуда взялись беляки, в тылу у Бориса Макеевича?..
Подошли Бахтуров и Апанасенко. Вот уж неразлучные, с батайских топей ни на шаг друг без друга; раньше вроде и не замечал взаимной привязанности. Поддел себя: не завидует ли? 2-я бригада переправлялась чуть повыше; наверно, удобнее, поменьше льда.
— И когда успели, Иосиф Родионович?
Руку подал комбригу — с комиссаром ночевали в одной хате, расстались час назад; разъехались по бригадам, сам в 1-ю, к Книге, а Бахтуров — во 2-ю. Как-то странно сейчас показалось, даже не договаривались, просто вскочили в седла и свернули каждый на свою дорогу.
— С головным эскадроном поспели, — забухал простуженно Апанасенко. — Ну и Маныч, мать его так! Чисто по стеклу. Ноги трясутся. Впору на карачках. А тут ветрище дьяволов…
— Казаки зашевелились в Малых Западенках, — перебил комбрига Бахтуров. — Поджимать надо.
— Сонных, гадство, не прихватим, — пожалел Апанасенко.
Тимошенко окинул предутреннее обессиненное небо, задержал взгляд поверх драгунского седла на бредущих с лошадьми конниках, всех тащат кони, как и его самого. Ветер гнет бойцов; иные падают. Прикинул, задним плестись еще да плестись. Чуть пораньше бы выступить. Знал, лед гладкий, но не думал, что переправа затянется до белого дня.
— Не до сонных уж… Развернуться бы нам успеть, — Тимошенко отдал повод догнавшему ординарцу; освободившись, крупно зашагал к камышам. — В седло, живо в седло.
Низкий берег за камышами ископычен скотом. Сбивались конники поэскадронно, не в ряды, комом; комэски командовали жестами, голоса не подавали, соблюдая строгий приказ. Да и начальство само вот, уже в седлах, ожидает какой-никакой порядок. Первым о готовности доложил Апанасенко; тут же подскочил и Книга; усмиряя серого быстроглазого кабардинца, начал было по забывчивости натужно осиливать ветер. Начдив взмахом остановил его, выдернул из ножен шашку; трогая шпорами заволновавшегося коня, он положил тускло блеснувший клинок вправо-влево — знак рассыпаться в лаву.