Стужа до звона сковала степь. Ветер послабже, нежели на реке; так кажется — греет возбуждение, вызванное близким боем. Ощущение боя — состояние слишком знакомое и, признаться, неприятное, ноющее, вроде глухой сердечной боли; знает, оно пройдет с первыми взмахами клинка. Орлик шел боком, храпел, крутил хвостом; мешает что-то ему, тревожит. Расслабил колени, убрал шпоры; повод не дал. Выровнялась рысь, прекратились сбои на галоп. До галопа еще рано…
Хутор открылся скоро; вольно разлегся в уютной лощинке. В темно-коричневых кулигах садов чисто белеют кровли, скирды, прикиданные снегом; просеки улочек пустые, ни души. Не заметно движения и во дворах. Где же казачья конница? Завертелся в седле и комбриг Книга.
— Что, Василь Иваныч?..
— Побожусь, товарищ начдив! Ночували… Полные хаты, битком! Во все и сараюшки понабивались. Хлопцы мои добрые, лазутчики. Все подворья обшукали.
— Знаю твоих лазутчиков, — поддел Тимошенко, явно намекая на промах бригадной разведки у Чистополья; видал, как болезненно скривилось лицо Книги, смягчился: — А может, это вовсе резервы Думенко?
— Своих чи не признали бы! В погонах…
— В потемках что не померещится…
Нет нужды расчехлять бинокль — видать далеко. Из-под сдвинутых густющих бровей Тимошенко зорко обегал окрест хутора. Белая забурьяненная лощинка мирно досыпала утреннюю зорю; ничто, похоже, ее не тревожило, никто ее будил. Успокоенный, он грузно опустился на жесткое яловое сиденье; тут же ощутил, Орлик сбавил рысь; не наказал, напротив, был благодарен боевому другу за чуткость, понимание; на какой-то миг устыдился обнаженной шашки, потянулся было вкинуть в ножны. И лезет в башку всякая блажь в неподходящий момент! Бойцы же позади…
— Ага!..
От возгласа комбрига Тимошенко вскинулся в стременах; не видит за спиной, куда тянется его рука; уходил долгим взглядом в морозную синь, на дальние бугры. А они — вот! Темная лента конницы змеей выползает из-за садов. Виднеется длинная крыша — наверно, конюшня, — окруженная желтыми свечками пирамидальных тополей. Да, там балка. Успели собраться. Странно, не торопятся встречать. Не видят? А может, принимают за своих?
— Выставились!.. Возьми их… — возмущался беззлобно Книга, подталкивая коленями кабардинца. — Погля, Семен Константинович… Парад чистый. Примай! Показались беляки, ей-бо.
Нет, не парад. В полном здравии казаки. В самом деле, они их еще не видят. Просто строятся в походные колонны. Куда вот? На Веселый, в тылы Думенко? А больше клонится в сторону Маныча. Неужели идут сами в наступление?
Догадка ошпарила начдива кипятком. Укрепил папаху — жест известный не одним командирам, но и бойцам. Не дать развернуться, смять. Разбираться потом…
— Бойцы-ы! Конноаррме-ейцы!.. За Сове-еты!..
Свечкой взвил Орлика, крутнул на месте; взмахнув дважды накрест саблей, дал ему шпоры.
Стоном, гулом отозвалась манычская земля. Две бригады за спиной, до трех тысяч! Кружа над головой шашки, конники распластались над мечущимися гривами, орут благим матом. Бурьянная подстилка, притрушенная снегом, мягко отдавалась в стременах. Споро идет лава, чувствует начдив, легко накатывается под изволок в лощину. Легкость испытывает и сам, не только ногами, всем телом, но и всей душой; видит, белые свою оплошность не выправят, не развернутся, не успеют набрать нужный бег; плечом предвкушает сладостный толчок первого удара…
Успели-таки донцы рассыпаться в лаву и набрать разбег. Матерый вожак, умеючи подает шашкой знаки, послушны и сотни; сразу не определил, откуда исходят команды, никаких внешних примет: всадник как всадник, в шинели, лошадь светло-рыжая, как и у большинства. Подсказали повелительные жесты; уловил и не отпускает, цепко держит глазом. Орлик, дурея от шпор, криков и гула копыт, рвется из-под седла.
Светло-рыжий дончак нарастает пронзительно. Сажен на десяток оторвался от плотной стенки; за ним, у хвоста, гнедой и серый. У дончака проглянула пролысина; мелькали белые бабки, кажись, две, задняя левая и передняя правая. Поверх гривы — кирпичное пятно лица; папаха темная, желтеют плечи; погоны могут быть и генеральские. Противник достойный, такой от боя не уклонится, понял Тимошенко; невольно подбирался сам, ощущая прилив горячей молодой злости. Клинок опустил к стремени — ярости побольше вложить во взмах.