Прикидывая, где могут сойтись, пружинясь в коленях, Тимошенко ощутил тяжелый приток крови к руке с шашкой. Отвлекся — что-то изменилось; глаз еще не видит — сердце померкло. Светло-рыжий дончак вот; всадник, хищно раскрылатившись, уже заносил кривую саблю, бугром вздувался погон. Во-он оно что… Двое, у генеральских локтей, на сером и гнедом. Не отстали, как бы даже сбились кучнее. Ясно, выдвинутся, прикроют. Три клинка! Такого еще не попадалось…
Левая рука, занятая поводом, лапнула правый бок. Пусто! Всегда на ремне висел наган в истертой кобуре; знаменитым думенковским приемом владел — рубать и стрелять одновременно, — хотя пользовался редко, от случая к случаю, просто не желал портить себе удовольствия поработать клинком. Сей миг — случай тот. Надо же! С неделю назад, в Ростове, сменил наган на маузер; болтается деревянная кобура где-то у самого голенища. Никакими правдами и кривдами не дотянуться. Успел подумать: кобура-то, мол, новая, невыскольженная, заедает крышка…
Подхлестнутый гневом, отчаянием, начдив вскинулся в седле, занося шашку; явно поторопился, еще бы скачка два-три. Сообразил, от чего дрогнул казак-телохранитель справа, на сером остромордом арабе: эка, мол, махина вздыбилась! Дернул, видать, повод, и серый сошел с ноги, отвалив от генеральского коня. Клином вбил Орлика в едва наметившуюся прореху. Разметал троицу, а удара не получилось: угодил в кривую кавказскую саблю. От звона стали аж зубы заломило. Крякнул с досады. Хотел развернуться. Куда уж!..
Вон, скрежет, ржание…
Удачные удары отрезвили Тимошенко. С удивлением озирался: куда занесло? А откуда взялся снег? Метелища закружила весь белый свет. Помнит, лавы сходились, было светло и небо вроде ясное. Ни черта не видать, крупные снежины лезут в глаза. Странно, он один. В какой-то пустоте, заваливаемой сверху снегом. Бой куда-то подался от балки. Плечо ломит, спасу нет, горит меж лопатками. Намахался. Силком разжал онемевшие пальцы, выпустил рубчатую деревянную колодочку — шашка повисла на темляке. Вытер папахой лоб; вслушиваясь, не знал, в какую сторону ловчее кинуть парующего коня.
Из обжигающе-кипенной коловерти вырвался всадник:
— Семен Константинович?!
Голощекое, безусое лицо лучисто скалится; зубы частые, острые. Комочки снега залепили брови. Голос знакомый — не угадает. Защитная венгерочка с темной опушкой, шапочка заломлена, сапожки, сабля в дорогих ножнах. Не из дивизии, знает определенно; по виду, армейский. Фартовый парень; конь под ним — картинка.
— Не угадуете… Лемешко.
Вспомнил теперь Тимошенко веселого белокурого порученца командарма. С чем прискакал?
— Что там? Давай.
— На словах. Некогда и писать. В районе Поздеева и Малой Западенки… свежие казачьи части. Предположительно, Седьмая Донская дивизия. Где-то тут и конная группа генерала Старикова.
— Запоздал, Лемешко. Слышишь?
Порученец повел ухом; заметно гасла улыбка.
— Да, генерал Стариков… собственной персоной.
— Слышу… Там бой?
— Как очутился здесь?
— По Манычу шпарил! На разъезд наш нарвался, из Одиннадцатой. Указали, где вы переправлялись. И вот прямо на вас… Наваждение, ей-богу!
— Скажи, подвезло. А мог бы и на казаков нарваться.
— Одни вы… чего? Ранены?
— Милован. Вывалился вот… И не заметил. Кутерьма эта чертова… Вроде с завязанными глазами. Теперь входить…
— И я с вами! — горячо напросился Лемешко.
— Не думай, так просто… Напоремся еще черт знает на что. Вертай обратно.
— Се-еме-ен Константиныч…
— А какие распоряжения? — сдался начдив.
— Действовать согласно приказу.
Подталкивая коленями все еще дрожавшего Орлика, Тимошенко оглядывался, напрягал слух; шум боя, слышно, удалился. Сомнения не вызывал исход, раздражала собственная беспомощность. Положение нелепейшее. Не даст себе отчет, как мог вывалиться? Явственно помнит, после пяти-шести верных ударов увлекся погоней за казаком на золотистом горце; на глазах снял из седла конноармейца. Поразил шрам на худом коршунячьем лице беляка; рубец уродовал скулу и вислый нос, цвета какого-то неестественного, желтого. Шрам не сабельный; как бы не приклад. Так видел же! Снега не было. А казака укрыла уже метелища.
— Туча снеговая… Откуда в чертях!
— К хуторку я подскакал по видному. За балкой и запуржило.
— А хутор где?
— Вон! — уверенно ткнул Лемешко назад, разворачиваясь в седле.
Все сместилось в башке. По его, хутор намного левее. Курить охота — кожа трещит; освободился от шашки, вкинув ее в ножны, деревянную кобуру маузера умостил на ленчик, впереди себя. Поближе, на всякого-якого. Полез было за портсигаром; неожиданно вынырнули из снежной скирды и протрусили-то сотню шагов, не больше. Ясное утро над головой; день может и разгуляться. Свинцово-зеленая туча тащится неторопко на черные калмыцкие земли, к Волге. Поразила подсиненная чистота кругом. Выбеленная лощина уходит к бирюзовым буграм, на юг.