Январским замыслам противников не суждено было осуществиться. От устья Дона до Верхнего Маныча, по дуге в три сотни верст, вздыбились в одночасье войска, конные и пешие. Покатилась из края в край по донским высотам пушечная пальба, поднялись из окопов пехотинцы со штыками наперевес; заполыхали, завьюжили смерчами конные сечи. Сцепились на каждом пятачке водного рубежа, скованного лютой стужей; переправы по льду везде доступны. Четыре стрелковые дивизии 8-й армии перешли Дон от Азова до Старочеркасской; от рассвета и дотемна дрались красные бойцы за левобережные хутора и станицы с «цветными» генерала Кутепова и казачьей конницей 3-го Донского и 5-го Кавказского корпусов. Огоньки затеплились в окнах куреней, когда вымотанные до последку красноармейцы перебирались через Дон обратно в свои мелкие окопчики. Передовые части Конной армии, разметав 7-ю дивизию 2-го Донского корпуса и конницу генерала Старикова, захватили за Манычем хутор Мало-Западенский — помогли удержать 21-й дивизии 9-й армии станицу Манычскую.
Конница Думенко приняла на себя согласованный удар трех Донских корпусов; отбиваясь, оставляли думенковцы шаг за шагом занятый ранее плацдарм; самым тяжелым выпал второй день отступления, переход Маныча — на виду, по трехверстной ледяной равнине. Казачьи пушкари и пулеметчики измывались. Обозные брички еще кое-как сумели протащить меж зиявших пробоин и водяных фонтанов, а корпусная артиллерия вся завалилась под лед; из семнадцати орудий на правый берег удалось переправить только два…
6-я кавдивизия заночевала на левом берегу Маныча. Дневной бой, преследование изнурили лошадей, измотали бойцов; с заходом солнца, вместе с курами, повалились конники. 1-я и 2-я бригады вернулись в Малые Западенки; 3-я, выведенная из резерва, выдвинулась в хуторок Поздеев. Начдив и военком с ночевой подкатили к комбригу Колесову — завтра светом 3-я идет авангардом.
Думал начдив завалиться пораньше. Как никогда сморенный скаженным днем, он почувствовал усталость непонятную — душа ноет, что ли? Совсем было уклался; в нижнем белье, давал какие-то советы военкому, пожелавшему лично проверить боевое охранение по окраинам хуторка. И надо же! Ввалился жданный на завтра начальник штаба дивизии Лихачев. Не стаскивая романовского тулупа, в валенках, расстелил свою истрепанную карту области Войска Донского, прибавил в лампе огоньку. От первых слов его Тимошенко, недовольный, сорвал со спинки кровати галифе, хмурой тучей навис над столом. Усталость, сонливость корова языком слизала.
— Ты хочь скинь тулупищу… Вони наволок, — прокашливая подкатившее удушье, хрипло пробурчал он; карту буровил, не сразу проникая в символы штабиста: — Где, где, говоришь, мамантовцы?
— Из Кагальника брошены. Вот. Сосредоточил Сидорин их в районе Попова, Хароль. Помещичьи экономии. Мечетинскую оградить. — Штабист, не отрываясь взглядом от десятиверстки, выпрастывал из широченного тулупа руки; таким же манером снял шинель; настуженную одежду его вынес вертевшийся тут же Гринька. — А Первый Донской корпус передвинут из-под станции Целина. Вот. Экономия Пешванова.
— Теперь же где… корпус?
— Предположительно, Думенко собрал все бригады в Веселом.
— Днем побывали в тех краях разъезды Колесова. Канонаду слыхать вдалеке, в сторону Процикова, Хомутца.
— Комкор присылал своего порученца.
Чувствуя, как наливается гневом, Тимошенко сцепил все пальцы в огромный кулачище — готов грохнуть по карте. Взяла горькая обида: в потемках воюют среди бела дня. Разведка своя ни к черту! Ничего не знают о соседях, о противнике больше сведений…
— Так, может… беда у Бориса Макеевича? А мы тут по мягким перинам… Вон чего понарисовал!
— Ночью, полагаю, казаки не выступят. За день тоже уходились. А коль подопрут… реку лучше переходить по темному.
— Пойми, голова ученая! Думенко нам нужен тут, на левом берегу Маныча. Ты хочь знаешь?!
Невозмутимый взгляд синих глаз начальника штаба как-то встряхнул начдива, заставил взять себя в руки; остывая, он уже посмеивался над собой: кулаками махать — последнее дело. Обстановку нужно оценивать без горячки, трезво. Тем и отличается Лихачев — трезвым складом ума, рассудительностью и невозмутимостью; ему просто чуждо состояние горячности, вспышки. Доглядел сам в штабисте эти качества и добился от Реввоенсовета перевода в 6-ю. Имя Думенко ему, человеку сравнительно новому в сальской коннице, может мало что и говорить. А спрос какой?..