Сладкий зевок смутил Лихачева; с недоумением глядел на потягивающегося начдива: прижмур блаженный, довольный, как у кота на завалинке против солнышка.
— За что уважаю я вашего брата штабиста… умеете ловко вязать петли… на карте. Во чистом полюшке все потом иначе. Вся! Валимся спать.
Наутро Конная всеми тремя дивизиями пошла в наступление. Соседние армии, 8-я, 9-я и 10-я, после вчерашних встречных боев, сломленные жестокими ударами врага, нынче даже не делали попыток оставить мелкие окопчики по правобережью понизовья Дона и Маныча; в те утренние часы корпус Думенко, в одиночестве, обливался кровью на голом скользком манычском льду…
6-я кавдивизия круто взяла на восток. В голове — 3-я бригада. Комбриг на правах хозяина то и дело оглядывался, озирая плотно сбитую колонну. Внешне Колесов выгодно отличается от своих собратьев комбригов, Книги и Апанасенко, — высок, статен, не широк в кости; белявое, сероглазое лицо пышет на морозном ветру приветливой улыбкой, зубы не закрываются.
Шинель у комбрига-3 на зависть, глаза отбирает; сшита на заказ из светлого генеральского сукна; мастер старого режима, как ни просил, не поступился своими принципами — подвачены плечи, двубортная, приталенная. Вдобавок старый хрен пришлепал черные бархатные петлицы, артиллерийские, с красным кантом. Возмущался заказчик, грозился всю «контрреволюцию» спороть, выдрать — все осталось на месте.
Великолепен под всадником и конь, масти своеобразной, не серый, а какой-то гнедой в яблоках; самые яростные лошадники теряются в догадках, не могут распознать породу, склоняются больше к малоазиатским кровям. Скакун из пленных; хозяин его, смуглый терский казак, невысоких чинов, не успел сообщить и кличку: лег на белый шелк гривы под шашкой самого комбрига. Окрестили на свой лад — Нехристом.
Начдив тоже в голове. Как и грозился, до света сорвал из постели начальника штаба и взял с собой. Кони шли рядом, стремя и стремя; Тимошенко, исподволь любуясь комбригом и его малоазиатцем, нарочно придерживал Орлика, не выбивался наперед. Не хотел давить своим присутствием авторитет комбрига; по собственному опыту знает, бойцам лестно, когда их командир в уважении у вышестоящего начальства. Кидал взгляд и на Лихачева, тоже исподволь; всего не заметишь сразу — не лезет штабист с расспросами, по-деловому молчит. Доброе качество, достойное; не терпит угодливых и речистых, такие обычно пустые и никчемные люди. В серьезном бою не видал еще его; почему-то уверение разочаруется…
— Гляжу, не бывал в этих краях.
— Где ж, Семен Константинович…
Улыбнулся Лихачев скупо, мотнул головой; чувствуется, оторвал его от каких-то мыслей, далеких, нездешних, вернул в седло — зашевелил повод, осмысленно устремил прищуренный взгляд перед собой, на восход. День рождается в потугах; клубящееся, перекипающее небо вот-вот обрушит вороха снега; сверху и позади, на заходной стороне, еще ночь, держится за бугры крепко; свет исходит от запорошенной вчерашней метелью степи, неровной, холмистой. Держат на кровавое пятно восхода…
— Знатные места. Тут, в этих местах, и собиралась Конная… А где же еще? Конные заводы кругом. Давнее коневодство. Четвертая сперва. В этих как раз краях и начинал Думенко подымать доброволию в седло. Вон за Веселым, по балке Хомутцу хутора́. А наша, Шестая, попозже, уже через год… весной девятнадцатого. Из ставропольских краснопартизанских отрядов сводили. Тоже здесь. Вот они, Апанасенко, Книга, Колесов, Селиванов, Чумак… кивали.
— А Буденный, говорят, воронежский?
На разговор, будто к костерку, подвернул Колесов.
— Батька из Бирючей. Сам он уже местный. Чуть подале, за Манычем, Платовская, калмыцкая станица. С хуторов тамошних. С Городовиковым они…
По выбалке прокатился гул. Похоже как гром. Завертели головами. Откуда вот? Конечно, пальба пушечная; зачастило, скованную стужей степь затрясло, забило. Заломило уши. Горяча коня, Колесов первым выскочил на взгорок. Догадавшись, Тимошенко обменялся с комбригом и начальником штаба взглядом, вонзил в ходившие ходуном конские бока шпоры…
Ветер в лицо, сухой, колючий; доносит из Веселого раскаты живо; пальба явно густеет, калится; короткие передыхи заполнены до отказа сорочьим стрекотом «максимов». Орлик рвется, зло требует повод; два десятка верст — не шутка, по такой дороге отобьешь копыта, запалишь. Остужая косыми взглядами пыл комбрига, готового распластать своего Нехриста во весь мах, Тимошенко держал ходкую рысь; прикидывая на слух, он почти не сомневался, что огонь ведут только казачьи пушкари — безответный, не слыхать разрывов.