К горлу подкатил горький комок, хочется сплюнуть, а нечем, во рту сухо; нет-нет, подкатывает обида на себя, на свое бессилие. Понимает он, помочь не сможет, да и некому; чувство это перехлестывается другим, более яростным — отомстить! Что ждет их самих — не важно; жирные стрелы на карте — пустое для него, верит глазу и руке.
С левого локтя, в падинке, ближе к Манычу, затемнели сады; какой-то хуторок, не помнит по десятиверстке, но не Веселый, рановато. У штабиста спросить — все одно понадобится тому расстегивать планшет. А останавливаться нельзя, время дорого…
— Товарищ начдив?! — Колесов сильным жестом вскинул руку.
Сразу и недоглядел. Кучка всадников справа от шляха, на ближнем увале, голубом от снега, чистом от бурьянов. Подумал на свой разъезд — полдюжины их впереди, до самого Веселого. Подхлестнуло выражение лица Лихачева, потянувшего из ножен шашку. Чуть скосил глазом. Конница! Толстый змеиный хвост уползает за хребет увала. Понятен маневр: укрыться. Исчезла тут же и кучка всадников.
— Колесов!
Понятливый комбриг кинул по шляху эскадрон; погодя на хорошей рыси ушел и весь головной полк. Рвался и сам — удержал. Используя короткую заминку, Тимошенко выгладил биноклем ближние и дальние бугры; степь в складках, незаметных с седла; пожалел: аэроплана нет. После того как главный авиатор Стройло перелетел под Ростовом к белым, вся армейская воздушная разведка пошла насмарку. Вот бы где пригодилась!
— Не рвись, комбриг… Неизвестно, что в той балке. Полка́, думаю, покуда хватит. Как ты, Лихачев?
— Нас могут и поджидать.
Как-то и не пришло в голову. Вчерашний бой! А коль знают кого — успеют выдвинуть нужные силы. Времени с лихвой, сутки.
— Стариков?
— Все-таки, думаю, Стариков нынче нужнее Сидорину под Манычской. Вчера с полудня прояснялось, выглядывало солнце… Аэроплан белых кружил в устье Маныча.
— Видали и над Поздеевом, — у Колесова все зубы наружу. — Небось наш подлюга, Стройло.
— Генерал Сидорин сам лихой пилот. Седла казачьего ему, казаку, не надо — аэроплан. Уж Четвертую никак не мог не обнаружить. Городовиков в самый раз выставился на льду.
Расчехляя бинокль, Тимошенко сердито покосился на разговорившихся подчиненных; продолжал пытать начальника штаба:
— Мамантовцы?
— А что? — неуверенно согласился Лихачев; ежась от ветра, он задержал взгляд на вымороченной от холода утренней заре — в том месте скрылась неизвестная конница. — Вполне возможно.
— А шкуровцы? А коноваловцы? — выявил свое особое мнение комбриг, тоже не успевший вскинуть бинокль. — Все они тут, гады, сбились до кучи.
Отослав вестовых к Апанасенко и Книге с распоряжением подтянуться, изготовиться, начдив велел Колесову выдвинуть в голову колонны пушки, пулеметные тачанки и брички, отправить усиленные дозоры на фланги. С пылающими щеками, высясь на папаху над всеми, водил биноклем, подавая комбригу короткие команды. По утихающей пальбе чувствовал — спешить им уже некуда: Думенко ушел за Маныч; ночные тревоги незаметно исчезли с появлением светлого дня, ощутил душевное освобождение. Не так уж, оказывается, и тяжко. Ну отступил Думенко, побили — кого не бьют и кто не отступает; комкора слишком знает: сегодня ему двинули, завтра он отплатит, вернет с лихвой. А их под Батайском и Ольгинской не били! Ноги едва унесли. Обрадовались новому направлению, добились-таки у комфронта Шорина; он, Тимошенко, доволен соседством, видит, и бойцы шалеют. Жаль, не подоспели; локоть к локтю с Конно-Сводным корпусом можно бы тряхнуть давних знакомцев, Мамантова, Шкуро, Коновалова… Кто еще тут?
— Подвинь пушки!
Краем глаза видит, как Колесов сбивает конников на обочину, высвобождая дорогу для уносов с трехдюймовками и зарядными ящиками. Батареи на первых порах хватит встретить казачью лаву. А сколько пулеметов? Кажись, двенадцать. Знает пулеметную команду 3-й бригады. Врежут парни. Дюжина «максимок» заговорит — разговор крупный состоится…
В прореху облаков хлынул свет. Серебряный столб уперся в самый шлях, высветив голову колонны. Орлик зафыркал, крутя башкой и гребя передним копытом; начдив, морщась, громко чихнул: в ноздри ударил одуряющий запах полыни. Пахнуло недалекой весной. Совсем уж не ко времени напоминая…
Неподалеку у самой дороги разорвался снаряд. Какое-то малое время Тимошенко с детским удивлением глазел на черно-белый куст терна, в мановение ока выросший на голой заснеженной спине увала. Вот, сотни три шагов. Непонятно, откуда и взялся. Смешно, даже вверх посмотрел, на вылупившееся негорячее солнце. Опять чихнул, не успев прикрыться ладонью в коричневой перчатке.