— Чудеса на белом свете, ей-бо! — опешил и комбриг, успокаивая полохнувшегося коня.
— Такие чудеса могут обойтись… — спокойно заметил Лихачев. — Взгорок наверняка пристрелян.
Трезвые до озноба слова начальника штаба вывели начдива из состояния мимолетного благодушия. Приказав развернуть бригаду в боевой строй, кинул Орлика в галоп. Посмел за ним увязаться только вестовой, Гринька, на буланом чернохвостом жеребчике. Разгадка тут, на взгорке. Нет, он не рисовался перед сотнями глаз, не выказывал мальчишескую браваду — не мог послать кого-то другого; каким-то чутьем понимал, что снаряд шальной, бесцельный…
На самой хребтине увала, у свежевывороченной воронки, отдающей серной гарью, нетерпеливо затоптался запененный Орлик. Усмирил шенкелями. Равнина — взглядом не окинешь. Дух сперло! Уходит под уклон, пропадает в сиреневой наволочи. Где-то у синего бугра восковой свечкой торчит колоколенка. А разгадка вот, рукой подать. На кургашке, в версте, справа от шляха, уже на передках батарея; задержалась на маковке одна пушка, три упряжки вскачь уносились к хутору. У манычских желтых камышей, далеченько, головной полк схлестнулся с казачьей конницей; силы неравные, заметно отсюда, белых вполовину больше.
— Колесова… Живо!
Крутнувшись, Гринька шапкой подал знак. Покуда подскакал комбриг, план у начдива созрел. Где-то у ветел — наверно, речушка — батарею можно настигнуть; маневром влево, к Манычу, выйти и в тыл коннице, напиравшей на головной полк. Еще одного полка достаточно. Что таят хуторские сады? Самый Веселый. Помнит, по рассказам, на провесне 18-го Борис Думенко в этом хуторе впервые обнажил свою шашку; с того боя и пошла гулять в двуречье, меж Доном и Волгой, его слава…
Белокурое скуластое лицо комбрига пылало; весь он, вместе с подбористым тонконогим скакуном, гнедым, в яблоках, жаждал боя, скачки.
— Семен Константинович!.. Дозвольте… с эскадроном!
— Полк! Казачью батарею развернешь на ту конницу… И на хутор! В сады…
Глядел на вихри снега, взметенного удалявшимися всадниками, а помыслами весь был в хуторе. Где-то там силы, какие с такой легкостью перекинули Конно-Сводный корпус за Маныч; зная своего бывшего начальника, мощь удара его конницы, не трудно представить те силы. Три казачьих корпуса! Тысяч двадцать пять одной конницы. Впятеро-всемеро превосходят числом части Думенко…
Ознобом свело лопатки под овчинной бекешей. Не хочет признаться, но он, начдив, и в душе ощущает холодок — похоже что-то на страх; у самого-то поменьше клинков, нет и громкого имени. Махину такую ему не разворотить. Возбужденные кровью казаки, обратившие в бегство самого лютого и дерзкого врага, взявшего штурмом недавно их столицу, попытаются отыграться и на 6-й дивизии. Помощи ни от кого не ждет; напарницы, 4-я и 11-я, навряд ли смогут подпереть — свое направление у них и свой противник.
Белая равнина до крайних хуторских садов просматривается отчетливо. Бинокль Тимошенко оставил в покое; выбивал из мятой пачки папиросу. Курить, странно, не тянуло, просто отвлечься, успокоить взыгравшие нервы. Не нравится нынче ему что-то в самом себе; самокопание, мелкое, никчемное, угнетает его и унижает в собственных глазах. Что повлияло? Весна, приближение победного конца войны? За другими, по наблюдению военкома, заметно такое. Черт знает, может сказываться и на нем. А вернее всего — потрясли батайские неудачи…
Пряча в пригоршне спичку, тыкался папиросой в огонек, глазом не упускал поле боя. Как и ожидал, другой полк внес замешательство в белой коннице; живо вырвалась она из сечи и, оставив батарею, наметом подалась к хутору. Видит, Колесов вертится возле перехваченных трехдюймовок; вот-вот откроет пальбу. В самый раз, казачки бегут кучно; с версту-полторы еще, наверно, до садов. О! Чихнула одна пушка. Казалось, долго ждал разрыва — веко задергалось. Дале-ече-ень-ко. Неудалые пушкари у Сидорина; сам-то подумывал, дело в ином. Комбриг внесет поправки. Вот! Другой табак…
Подскочили Апанасенко и Бахтуров. Не выспрашивали, пялились молчком: все ясно, как на ладони.
— Эхма! Батарею Колесов обротал?! — у Апанасенко взялись зеленым огнем глаза. — Ну-у, прокуда-а… Везет же!
— Есть и у тебя, Иосиф Родионович, возможность… Боюсь, не одну батарею. — Тимошенко перенял понимающий, чуть усмешливый взгляд военкома. — Чего так смотришь?
— Кумекаю, — хмурил широкую переносицу Апанасенко, вглядываясь явно куда-то поверх хутора. — Казаки эти… приманка. А главные силы у Маныча…
— А не в садах? — посомневался военком.