— Не, — стоял на своем комбриг. — Ту прорву в тих садиках не сховаешь. Нужон коннице оперативный простор. Во, Колесов шпарит по выгону!..
Тимошенко поднял бинокль. Казачья конница уже скрылась; не втянулась в крайние проулки, обошла сады. Снаряды не долетали до дворов, взрывы вспыхивали по заснеженному выгону. Опять хитрят пушкари? Ой ли. Расстояние отсюда, с увала, видать, скрадывает перед хутором обширная долина речушки. Трехдюймовки и не достают.
— Иосиф Родионович, бери влево, к Манычу. Там где-то след Бориса Макеевича.
— Хо! Думенку им не унять… Как куцему свово хвоста.
— Донесения подсылай в хутор. Постоянно.
— Задача ясная.
— Ты, Павел Васильевич? — Тимошенко не опустил бинокль; сейчас Бахтуров в самом деле необходим во 2-й бригаде — военкомбриг слег в тифу; не прикажешь ведь ему.
— Где нужнее.
— Знать бы… где? Основные силы едва ли в хуторе. Оказали бы уже себя.
— По экономиям, гляди… — Апанасенко возился в седле, неловко оборачиваясь к плотно сбившимся своим полкам.
Поджидали 1-ю бригаду. Головной эскадрон показался на шляхе, в полуверсте; вчера ставропольцы Книги славно поработали, нынче идут резервом. По-хозяйски ежели бы, оставить их где-то тут, на этом увале, и забыть о них. Он, Тимошенко, крепко усвоил еще под Царицыном и эту думенковскую науку, по-крестьянски проста наука та: всегда держать под рукой свежую силу, резерв, и силу немалую, не слабее той, какую вводишь в бой. Весь и секрет боевых удач знаменитого конника; бойцы спиной чуют ту опору, и каждый рубится без оглядки; недаром среди легенд, окутавших имя конника, выделяется одна особо: у Думенко, мол, пятьдесят тысяч сабель. Немудрено, легенда имеет почву…
Нынче нет времени у начдива в достатке; все может решиться в считанные минуты. Резервная бригада должна быть под рукой.
За спиной оборвался конский бег. Книга. Вот уж не рубака! Сидит как на скамейке; цигарку бы ему еще под усы. Что-то в комбриге есть помимо простоты, отчего у начдива всегда теплеет взгляд при виде его.
— Василь Иваныч, держись моего правого локтя. В хутор не входи. Обогнешь сады. Чуть выдвинешься по той речушке. Глаз не спускай с Апанасенко и Колесова. Я подымусь на колокольню.
— Полагаете, беляки по-за хутором? — Книга по-детски наморщил кирпатый нос; его ублажала мирная картина: степная заснеженная гладь покатом уходит к богатому хутору — сады, крыши небось тесовые и жестяные.
— Де ж им буть! — недовольно покривился Апанасенко; в голосе у него еще порой прорывались начальствующие нотки — пошумливал, бывало, на комбрига; сейчас смягчал хохлацкими словами: — Не иголка, мабуть, в стогу. Побачим.
— Ты, Осип, хочь в такий час не надувайся, як индюк.
— Хо! Час ёму нэ пидходэ.
Перепалка давних боевых друзей не волновала ни военкома, ни начдива. Вон они, кочеты, сворачивают самокрутки из одного кисета, не важно, из чьего, кто первый достанет. Апанасенко вынул свой, кожаный, с медным вензелем — чьи-то инициалы, — на шелковом черном очкурке; заметно, торопится комбриг-2 затянуться до зеленых мурашек в башке, унять дрожь под горлом.
Ритуал перед боем у Апанасенко — покурить, — знает Бахтуров и все делает, чтобы не помешать этим затяжкам. Тоже потянул к себе кисет; вяло водил языком по обрывку газеты, склеивая цигарку. Подал кисет начдиву. Тимошенко понимающе усмехнулся яркими серо-зелеными глазами; не суется в комиссарские дела.
— Со Второй так и пойду я, Семен Константинович.
Кивая, Тимошенко прикурил от спички военкома; глубоко, с наслаждением затянулся, выпустил дым, следил за клубочками, тающими в пахучем предвесеннем степном воздухе. Прошла очень нужная минута; был благодарен комиссару за духовное единение. И произнес фразу, известную всем конникам, излюбленную их первым вожаком, ныне ставшую боевым кличем:
— Ну, с богом!..
Колесов метался по паперти. Увидав, кинулся к калитке; глаза навыкате, оловянные:
— Товарищ начдив!.. Жду вот… Боюсь, не поспеем!..
— Куда?!
Догадывался Тимошенко, что вывело комбрига из берегов. Побывал уже на колокольне. Нарочно нажал на вопрос; тоном, взглядом велит остепениться, не заламывать рук — бойцы кругом. Забита вся площадь; спешенные конники жмутся к церковной ограде; обветренные лица ближних встревожены — успели кое-что прослышать.
— Стена!.. — не шевеля серыми губами, натужно шептал Колесов. — Боюсь, раздавят мой полк.
— А ты не бойся, Николай Иваныч. Заладил… что там?
— До дивизии! На погляд… К Манычу так… Стеной выставились.
— У Маныча?
— К камышам, да.