Из-за хуторского кладбища вырывалась на выгон конная густая масса. И бинокля никакого не надо, простому глазу доступно. Попереди, на чистом, гарцевал комбриг — его длиннополая шинель и светло-горячий пятнистый малоазиатец.
— Вниз! По коням…
Загрохотали сапожищи. Старенькие пересохшие ступеньки извивались и голосили на все лады, как раздерганная хромка. Тимошенко спрыгивал на вторую-третью; за ним иноходью, не пропуская ни одной, поспешал начальник штаба. Видел Лихачев, начдива не сбить, и времени нет доказывать о несуразности скакать вдогонку атакующей бригаде; конечно, прихватит резервный полк. На вытоптанном церковном дворе, разбирая лошадей, он попытался еще урезонить:
— Чего искать ветра в поле!.. Через час… может такое сложиться… будем спасать дивизию.
— Лихачев!.. — Глаза у начдива уже распялись во всю глазницу, из серо-зеленых поделались желтыми, как у совы, взялись полымем; его уже здесь нет, он за хутором: — Клятого часа того… контре не дадим. Выводи немедля Книгу и Апанасенко на Великокняжеский шлях… Дюже не оглядывайся! Весь на буграх. А за голову начальника… помощникам и положено тревожиться. С богом!..
Орлик встретил нетерпеливо, пенил удила, перебирал белыми точеными ногами, расталкивая гладким задом ординарских коней. Всовывая носок сапога в стремя, Тимошенко мельком подумал: удачно, что черед Орлика — резвость нынче кстати; уточнять он уже не стал — догонять или тикать, — но знает, побегать припадет. Ощутил нахолодавшую кожу драгунского седла; Орлик, тоже продрогший, пошел от церковной ограды ходко, звонко напрягаясь всеми молодыми мускулами. Пошлепал по круто изогнутой шее, общаясь, успокаивая, мол, помню о тебе, и мы вместе; заметно, конь ослабился, наддавая, запросил повод.
За свою спину, чувствует, спокоен; основные силы дивизии в тылу, за собой, такого и не помнит; теплом отозвалось, едва он вернулся мыслями к начальнику штаба. Каждый день раскрывает штабиста, выказывает с лучших сторон; убеждается, намного легче строить на новом месте взаимоотношения с подчиненным, нежели укреплять старые развалины. Книга покладистый, бессловесный и не мнит из себя «вождя», и то трудно пробиваться к его крестьянской задубелой душе, к тому и руки не доходят; с Апанасенко сложно — не военком, недолго бы и до беды…
Из тесной улочки на скаку вырвал резервный полк. На выгоне уже, за кладбищем, сдерживая взыгравшего коня, Тимошенко прикидывал обстановку; полтыщи со своим эскадроном сабель тоже не валяется, сила немалая, распорядиться вот по-умному. Видит из седла, белые строй нарушили, но навстречу Колесову, как ни странно, не кинулись, поджидают молчком; редкое поведение врага заставило начдива натянуть повод и мучительно быстро строить догадки; само напрашивается: выдвинут «максимы», а то и трехдюймовки. Посадить на пулеметы и картечь — гибельнее, нежели сама рубка…
Ага, завертелись казаки! Угадал Колесов — клонит на левый фланг. Пулеметы и артиллерия где-то с правой руки, может, посередке. Перебросить уже не успеют. Сабельки, только сабельки, даже карабина не стащишь со спины…
За своей лавой, взявшей круто вправо, пропал противник; чутье подсказывало Тимошенко не висеть на спине главных сил бригады, оставить себе место для маневра, для броска. Колесов не знает, что Апанасенко ему не подсобит; пускай понадеется, это прибавит ему пылу. Хотя пылу у него и так с лихвой, не забывай отбавлять. Да и сам не похвалится хладнокровием; военком уже при подчиненных удерживает его за локоть.
Свободная рука начдива невольно поймала болтавшийся бинокль; успел приблизить вырвавшегося всадника на гнедом коне, в желтой овчинной бекеше, высокой белой папахе, за плечами голубой башлык. Его и без бинокля видать. Весело поблескивает над головой клинок — зовет, торопит; замедленно высовывается темный клин из-за поднятой снежной пурги, оставленной конницей Колесова.
Пальцы чутко ощупывают сквозь хромовую перчатку рубчатую деревянную колодочку шашки; подымалась знобкая волна откуда-то снизу, окутывала теплом горло, глаза пропадали в припухлых, обожженных морозным ветром, сужающихся веках. Давно заметил, перед боем каменеют челюсти; боль ощутит потом — бритвой больно дотронуться. Да, казаки убедились, маневр их раскрыт — завлечь, увести дивизию подальше к Манычу; бригада перед ними одна, две другие уходят вон из Веселого. Теперь со злобой кинутся на Колесова…
Увидал уже и казачок в желтой бекеше: гнедой вдруг остановился, как бы споткнулся, всадник яростно зажестикулировал — менял знаки. Явно метил в хвост лаве Колесова; перестраивается отменно, умеючи. Нестерпимо зачесалась ладонь, зуд отдался в плече. Зубами стащил перчатку…