Подхватил начдива огромный вал, живой, горячий, орущий, с душераздирающим конским ржанием, казалось, приподнял на самый гребень и кинул на встречный вал, такой же густой и вязкий, так же орущий и такой же в серебряных барашках — сабельном вихре. Стальная мерцающая пороша застила белый свет. Вой, визг, вопли, ржание, ругань, стоны, тяжелое дыхание, людское и конское. Встречные валы вошли друг в друга, смешались, опали и завертелись мелкими водоворотами, то и дело унося кого-то вниз, под ноги, на дно…
В тесной прорехе, заваленной порубанными, Тимошенко выдохнул, отплюнулся горечью; с глаз спадала кровавая морось. Правая рука по плечо гудит гудом, силком разжал выбеленные, одеревеневшие пальцы; шашку подхватил левой. Такой сечи он давно не помнит, может, с Воронеже; белые казаки, собственно, эти же самые, даже вот, с неделю назад, под Ольгинской, они рубились не с такой яростью и остервенением, будто их подменили. Понимают, это последний их рубеж; отпустят руки от Дона и Маныча — на Кубани уже не задержатся…
— Семен Константинович?!
Откуда взялся? Колесов, пышет весь жаром, папаха на затылке, русый клок прилип ко лбу, в руках шашка и наган. Конь под ним дымится паром, мокрый как хлющ, розовая пена падает с губ, в пахах сбились коричневые комки; сроду не догадаешься, какой он масти.
— …Апанасенко!.. Где Апанасенко?!
— Вертай!..
— Ку-удда-а?!
— Назад! На Поздеев…
— Се-емё-он…
— Во-он, гляди!.. Уже за Веселым… и Апанасенко и Книга.
— Чуть-чуть бы… полк хочь… Додолбаем в щепки!..
— Своих щепок… поменьше кинь тут…
Уходили не хутором, обогнули с правой руки, выгоном. Снег по балочке ископычен 2-й бригадой; так по следу и рысили, бесстройно, на ходу восстанавливая измочаленные эскадроны. Чудно, коноваловцы не преследуют; крепенько раздерганные, должно, тоже собираются с духом, очухиваются.
Малость поостыв, Тимошенко уже усмешливо поглядывает на комбрига, все еще клокочущего, негодующего. Понимает его и сочувствует; у самого руки не находят места. А атака удалась на славу. Одним взмахом срубили крыло степному беркуту. Подопри Апанасенко — вычеркнул бы генерал Коновалов одну дивизию из своего корпуса.
— Охолонь, Николай Иваныч… Гляди лучше вон на те бугры…
— Чо на их глядеть! Ушли б… за Маныч…
Взгляд начдива гас, усмешка пропадала. Ни Лихачеву, ни ему и в голову не приходило такое. За Маныч! Неизвестно, как еще переправился Конно-Сводный корпус; от пленных якобы завалились под лед все пушки. Без артиллерии Думенко — сам артиллерист — воевать не сможет. Сперва показалось, мысль дикая; прикинул, нет — выход. Приперло бы — можно и уйти. А дивизию казачью в самом деле жалко оставлять за спиной; сам не терпит недовершенность…
— Уймись. Поздно переиначивать…
Тимошенко совсем охолонул, трезвость вытеснила остатки горячего возбуждения. Руке лишь бы махать, а голове надобно думать. Какой там Маныч! Не знают, что́ за Малыми Западёнками, у станицы Манычской. Нынче рассветом перешли в наступление и 4-я с 11-й. Там — самый узел. Там и командарм с членом Реввоенсовета. А тут у них направление побочное, можно признать, отвлекающее; сам больше рвался подсобить бывшему своему начальнику…
Выбрались на Великокняжеский шлях. Тут же сыпанули вестовые; первый от Лихачева: крупные массы конницы передвигаются балкой Хомутец в сторону Манычской; второй от начдива-4 Городовикова: просит прикрыть левый фланг под Тузлуковкой; вслед прискакал взмыленный, как конь, порученец командарма, балканец, Иван Дундыч: 4-я и 11-я под напором превосходящих сил противника отходит за Маныч…
Да, не до жиру — быть бы живу. Сохранить дивизию. Путь отступления один — за Маныч…
В зимнем иссиня-багровом закате Ростов предстал каким-то чужим, неузнаваемым. Неделя всего и прошла. Притих, съежился от крещенских морозов; снежный покров укутал заботливо дома, улицы. Совсем глядится дико — на воле мало людей. Военных порядком поубавилось. Окна только-только зажигались. Издали углядел Ворошилов свет на втором этаже «Палас-отеля» — в штабной; начальник штаба Щелоков ни сном ни духом не ведает, что у порога «гости».
— Мг… А правда, мы гости тут, Семен Михайлович… незваные, — зло пошутил член Реввоенсовета, соскакивая с подножки тачанки. — Может, сразу уж на Малую Садовую… К Сокольникову?.. На доклад. Гляди, нам вообще въезд в Ростов запрещен…