Командарм слов ответных не нашел; обминал полу крытой синим сукном бекеши — по привычке, от сена, от складок, — дергая усом, недобро повел узким степным глазом по величественному подъезду гостиницы, где размещен их собственный тыловой штаб. Недавнее, ростовское, не то что подзабылось, просто уступило место не такому кошмарному, как батайские топи, страшная речка Койсуг, но и не менее тяжкому. Выяснилось, и багаевское направление не по зубам их коннице. Переправиться через Дон и Маныч — вовсе еще ничего, безделица. Манычский плацдарм блазнился, манил издаля, а на пробу — орешек неподатливый. Думенко с корпусом толчется две недели, они уже неделю; кидались и поврозь и вместе — дела нету. Стена!..
Подымаясь по нарядной мраморной лестнице с дубовыми перилами, под узорчатым вишневым ковром, Ворошилов горько усмехался; в нем еще ютятся шутки, хотя злые, командарма совсем выморочило, негож и на крепкий, здоровый мат. Вчерашний бой напрочь вывалил из седла, 4-я даже не держит; погубят они собственными руками Конную — остатки от Батайска и Ольгинской. Да, не до шуток командарму; он так надеялся на манычский плацдарм. Чего там! Надеялся и он, Ворошилов, на тот плацдарм не меньше; в кровь бились с Шориным; уступил упрямый комфронта, сквозь зубы изменил направление — всего-то полсотни верст! — зато поставил все-таки на своем: отобрал пехоту. А что зараз Шорин скажет?..
В ярко освещенной богатой люстрой штабной людно. Горюнились кругом стола, покрытого картами. Вскочили на ноги все. Нет. Один остался сидеть. Член Реввоенсовета. Явился из Таганрога. Не должен был оставлять молодые формирования; Мацилецкий, конечно, там, всё держится на нем. Чувствует Ворошилов, никак он не сладит с самим собой, не перешагнет невидимую черту, отделяющую его от этого человека; тут, на Дону, Щаденко и вовсе ведет себя вольно, самостийно, считает, дома и стены помогают. А считает напрасно. Работать нужно, руками работать, с душой; язык в их деле, комиссарском, важнее важного, Но не праздный, а трудяга; без рук и без души и языку одиноко. Признаться самому себе не хочет Ворошилов, но причину напряжения, какое выбывает в нем член Реввоенсовета, он знает; не высказывает ее даже близкому, жене. Неловко. Ревность. Мужская ревность. Бравирует донецкий хохол своей д р у ж б о й со Сталиным; что раздражает, выставляется всяко, и в дело и не в дело. Руку протянул ему все-таки первому, потом начальнику штаба.
Покуда раздевались, стаскивали ремни с оружием, тяжелую, пахнущую морозом одежду, в просторной комнате осталось двое, Щелоков и Щаденко.
— Политотдела не видать… — огляделся Ворошилов, взрыхляя обеими пятернями слежалые отросшие волосы.
— Тут Перельсон. Ручкались… — отозвался глухо Щаденко, изучая внимательно свои ногти.
— Пригласить? — Щелоков, расправляя карманные грудные накладки на френче, направился было к двери.
— Не нужно, — вяло отмахнулся Ворошилов.
Командарм с облегченным вздохом опустился к столу, боком, навалился локтем.
— Чем порадуешь… штаб?
— Обстановка, Семен Михайлович, на нашем участке на второе февраля сложилась…
— Обстановку мы знаем… Щелоков, — перебил Ворошилов, отодвигая к широченному, на всю стену, окну резной массивный стул; сел, полез по карманам за куревом. — Сами оттуда… Обстановка хреновая. Соседи палец об палец не бьют. И Восьмая и Девятая… Тяжкая обстановка. Конницу высекают на гладком многоверстном льду. Ползаем на карачках с Думенко по Манычу, он у Веселого, а мы у Манычской да Тузлуковки… — Выпустив тугую струю дыма, скосился на Щаденко: — Ефим Афанасьевич, почему ты не в Таганроге?
— Уж и не знаю!.. — с отчаянием в голосе по-бабьи всплеснул руками Щаденко. — Там и делать мне нечего!
— Что значит… нечего?
— А нечего… да и все!
— Объясни…
— Объясни-ить? А я до вас прикатил… за объяснениями.
Обострившийся взгляд командарма чуть остепенил Ворошилова; тут что-то произошло, и оба они в неведении; знает, несомненно, начальник штаба, судя по поведению Щаденко. А что случилось? Опять Шорин? Или Сокольников?..
— Щелоков! Что… в потемки играешь?
— Климент Ефремович… подумал, вы в курсе. Через штаб Девятой давали вам вчера провод…
— Не тяни!..
— Отобрали у нас все… пешие формирования!.. — не выдержал пытки Щаденко; голос у него перехватило, глаза полезли из глазниц; он смутился и, отвернувшись, наливаясь краской, долго откашливался, промокал кулаками глаза.