— Не расходись, Семен Михайлович, — Ворошилов покривился. — Выход искать нужно…
— Нужно! Так где ж он в чертях?! Троцкому еще раз писать…
— А что! — ухватился Щаденко. — И в Совнарком, и во ВЦИК… Доложить всем! Знали бы…
Такой доклад вовсе не помешает, подумал Ворошилов; принял он уже его, зароились кое-какие и мысли; прислушиваясь, не вызванивает ли из аппаратной штабист, спокойнее оглядывал своих замордованных сотоварищей; Щаденко держится победовее, с него как с гуся вода, а командарм подавлен, никак еще не очухается. В Реввоенсовет Республики доложить обязательно, а копии в Кремль, Ленину и Калинину. Заодно и Сталину… Сталину. Не как члену Реввоенсовета фронта — как наркому и члену Политбюро ЦК. Нынче же бумагу и составить; благо, она уже готова, лежит вон в сумке — Орловский накарябал чуть ли не всю коротенькую историю Конной. Главкому выбрал, выберет и правительству; фактов не на один доклад.
— Как там Маслаков? — обратился он к Щаденко, нарочно отодвигая момент, когда встанет и подымется к себе; Щелокова еще дождаться. Комбрига Маслакова — Маслака по-простецки — не хватает в эти черные дни на Маныче, оба с командармом чувствуют; поручили старику сформировать новую конную дивизию, 14-ю; материал, правда, не ахти, сырье — пленные да дезертиры, — но слава Конной и громкое имя рубаки-начдива сделают свое дело.
— Ну-у! Бойцы с раззявленными ртами Маслаку вслед!.. Дивизия будет… хочь на парад!..
— До парадов зараз нам…
— Не кривись, Семен Михайлович… Парад! Тут, в Ростове! По Большой Садовой… Начдив геройский. И дивизия будет геройской.
— Когда до штатов доводите?
— Как и плануем… Через месяц.
— Поторапливайтесь, — Ворошилов перенял взгляд командарма. — Такое может… отзовем на позиции. Вот так еще поползаем по манычскому льду… с недельку… Как ты, командарм?
— И потребуем… на пагуб.
— А Шорин и штаб наш выкидует с Ростова!.. — вспомнил Щаденко, нервно хихикнув; впалощекое лицо его с усиками под острым крючковатым носом как-то не в дело выразило радость.
В стойком, звенящем молчании слова члена Реввоенсовета отдавались в ушах утомительно долго; Ворошилову показалось, они запутались в хрустальных висюльках люстры и давят в самое темя; потер макушку, сглотнул клубок:
— Куда… штаб?
— Кудась за Новочеркасск… А вот Щелоков!
Прослушал, как вошел начальник штаба. Хмуро всматривался в красивое темноусое лицо; припухлости под глазами тепло темнеют на свету, отделяя неживую белизну щек; явно штабист от двери уловил, о чем речь, и ждал от него объяснений.
— Приказано штарму Конной расположиться в Александровск-Грушевском или Сулине… А всем армучреждениям в Таганроге.
— Сам Шорин приказал?
— Наштафронта Афанасьев, — Щелоков подбил изогнутым пальцем усы.
— Во! — Щаденко вскочил на ноги, разминаясь, возбужденно задергал локтями: — А я вам про чо?! Тут уж гольный Сокольников! С его дудки… Трифонов подзуживает Шорина. А Шорин своего штабиста. Круговая! А уж по мне, коль в самом деле… Та на черта той Грушевский да и Сулин! В Таганрог! Все в кучке и будем.
Зажмурившись, Ворошилов погрузился в мягкие желтые потемки; чувствовал, все острые желания в нем отерпли, как, бывает, терпнут ноги, руки, ничего не хочется делать, сидел бы вот так и сидел, глаз не открывал. А рассиживаться нету времени. Досадно, дергают больше мелочи. Ну и что с того, штарм в Ростове или в каком-нибудь Сулине? Да черт подери, армия гибнет! Гибнет конница… А через миг все в нем восстало: «Из Россстова-а?.. Не-е… Ни шагу».
— Что… Курск? — спросил дрогнувшим голосом, с набрякшей хрипотцой, силком разлепляя веки.
— Скоро не обещают…
— Хм… Вроде скоро и получалось когда у них… — хмыкнул командарм, поведя рукой, похоже как сметал крошки с карты. — С грузами что тут за дела? Сёдел всё нема?
— Седел нет, — Щелоков стоял не навытяжку, свободно. Но выправка, выправка — въелась в него офицерщина.
— А обмундировка? Провиант? — пытал Буденный. — Табаку? Сахару?..
— Поезда подходят… и вагоны… Поступает обмундирование. Табаку, сахару пока не было…
— Каждый вагон проверяет Сокольников! — горячо зажестикулировал Щаденко, встав возле начальника штаба; ноздри его тонкого птичьего носа ходили ходуном. — Ей-бо, пасынки мы у Шорина, малые, неразумные… Опекуна приставил. И кого?! Сокольникова! Пацана! Сам штаны длинные тока-тока надел…
— Щаденко, сядь… Не мельтеши. — Ворошилов сцепил отбеленные морозом припухлые кисти. — Добьемся Сталина, не добьемся… тебе в Курск ехать. Доложишь живым словом…