— А доклад в Москву? — черные, густо набранные, матёрые брови командарма поднялись, согнав складки в верхнюю половину смуглого покатого лба.
— Завтра отправим. И с утра же отправляйся и ты, Ефим Афанасьевич.
— Климент Ефремович, — под Буденным тоскливо скрипнул стул, — не вижу нужды отбывать зараз Щаденку с Ростова… Вместе надобно держаться. Мало чего!..
Ворохнулись разлатые с рыжиной брови у комиссара, сталистые, с потемневшими зрачками глаза распахнулись, засветились; сцепленные ладони покрепче сжались в кулак. Зная горячий нрав донбассца, постоянно ощущая на себе его давление, командарм подобрался весь, напружинился; понимал он: никакого нет смыслу в это ненастье им, командованию, разъединяться, и приготовился отстаивать свое мнение.
— А и правда… На черта нам раскатывать! Все выскажем и все опишем. А вот самого сюда… Сталина! Пусть глянет… убедится… во что превращаем революционную конницу. Я лично убежден… конница революции еще нужна.
— Нужна! — убежденно поддакнул Щаденко, усаживаясь.
— Просить… хочь на два-три часа… — степным узким глазом недоверчиво косился командарм на члена Реввоенсовета — ведь послушался.
— Ну-у уж, хватил, два-три часа… На сутки-двое! Тут нам самим определиться… Куда перебросить еще армию? Ударить в какое место? Где оно, то самое… уязвимое?..
— Куда-куда!.. Толкую… на Платовскую! — выпертые скулы командарма занялись жарче, усы ожили от холода, настобурчились. — Маныч перейдем по Казенному мосту. И двинем в тыл. Стык же самый меж донцами и кубанцами!..
Толкование командарма заманчиво; жаль, он, Ворошилов, не знает тех мест, но их знает сам Буденный — родные края; немало ночами они мусолят двухверстки. Станицы Платовская и Великокняжеская в полосе наступления 10-й армии; участок фронта глухой, похоже как на задворках. Да, и Казенный мост через Маныч — удобная переправа. А вот куда бить? На Тихорецкую? Там нет крупных сил. Вот-вот, в понизовье Дона и Маныча все зло. Тут все силы противника. А там будешь болтаться… На задворках ведь!..
— Что скажешь, Щелоков? — нарочно не глянул на запыхтевшего командарма, уже ткнувшегося в карту.
В руках штабиста невесть как очутилась коротенькая указка, будто хоронил в рукаве светло-зеленого отутюженного френча, и стоя, поверх плеча Щаденко, точно попал в крапку — Казенный мост.
— Направление это считаю победным, товарищ член Реввоенсовета.
— Так… а кого в той глухомани степной побеждать? Жидкие, вдрызг разваленные кубанские части Улагая? Вся ж сила вот! — Ворошилов смачно шмякнул распяленной пятерней в район левобережья Маныча и Дона, где задыхается, обливается кровью красная конница, Конная и корпус Думенко. — До них, до тех тылов, еще нужно добраться… по бездорожью… Зараз на дворе мороз… А разгаснет?.. Полторы-две сотни верст с гаком…
— А добираться и не придется…
— Во-он как…
— Казаки сами явлются!.. — опередил командарм начальника штаба.
Со Щелокова Ворошилов перевел взгляд на Буденного. Мысль неожиданная. Да, такую силу, как Конная, белые почуют в тылу у себя и за полторы сотни верст. И явиться могут. А что? Подумать, подумать. Сразу и не сообразишь…
— Деникин встанет перед необходимостью… рвать свой фронт под Ростовом, — голос у Щелокова крепчал под одобрительные кивки командарма. — Непременно кинет на нас конницу. Трое-четверо суток на передислокацию генералу потребуется…
— На Конную бросится Деника, — Буденный подкручивал ус; заметно, он взбодрился, плечи расправились, с лица сошла излишняя чернота. — И Борису Макеевичу настанет облегчение…
Пристукнув кулаком в колено, Ворошилов живо вскочил. В белокуром курносом лице, с девичьими румянами, в светлых выпуклых глазах, во всем невысоком сбитом теле заиграла сила, обычная, повседневная для него, к какой окружающие первоконники уже начинают привыкать; сейчас, наглядно, сила та в нем заметалась яростнее — вселялись бесы; нещадно рипя боксовыми сапогами со шпорами, на высоком наборном каблуке, крутнулся у двери, глядя в пол, выдавил сквозь сцепленные зубы:
— Моззгуй, Щеллоков!.. Вззвесь все: путь, сроки, пункты… И… Сталина! Крровь из носсу… Орловского ко мне!..
К рассвету бумага председателю РВС Республики была составлена, отпечатана на машинке и подписана всеми членами Реввоенсовета армии; копии адресовали Председателю Совета Народных Комиссаров Ленину, наркому Сталину и Председателю ВЦИК Калинину. Отбеленный на машинке, доклад неожиданно выявился ровный, мирный и вроде даже беззубый. Дивясь, Ворошилов остывал, чувствовал, как оседает в нем запал серыми хлопьями пепла; метался, бушевал, выплескивал каленые слова, а в текст ничего горячего не попало. Очкарик дьяволов, Орловский, слюнявый интеллигент; крестил маленьким язычком больше по привычке, не вкладывал обычного напора; по втором прочтении открыл нечто новое для себя — г р о м к и е слова не всегда сильнее слов т и х и х. С легким сердцем первым поставил свою подпись.