— Климент Ефремович, на проводе Курск! — Орловский уже почему-то в раскрытых дверях, поправляет очки; выходил, что ли? — Сталин! Командарм говорит…
Аппаратная внизу; сбегал по мягким, в ковровой дорожке ступеням; под мелодичный звон шпор, чувствовал, благодушие пропадало, к горлу подкатывает, начинает колотить. Нет, к чертям собачьим, без горла не возьмешь; миндальничать можно будет после войны. Пропустил меж пальцев шуршащую витую ленту, смысл уловил: командарм тревожится о судьбе конницы, просит приехать; ответ Сталина порадовал — шифротелеграмму их получил, в бытность свою в Москве добился отставки Шорина, в Реввоенсовет Кавфронта назначен Орджоникидзе, просит Конную беречь, свяжется еще с Ильичем, передаст их записку. Закончив, командарм уступил место у белобрысого затылка телеграфиста.
— Иосиф Виссарионович, положение настолько тягостное, что ваш приезд является единственным якорем спасения. Передайте нашу покорнейшую просьбу Ильичу, пусть он вас отпустит всего на день или полтора. Мы все несказанно рады, что смещен Шорин. Если приедете в Ростов, на месте убедитесь, что простого смещения, да еще с повышением, для него недостаточно. Мы все считаем его преступником. Его неумением или злой волей — в этом разберется суд — загублено лучших бойцов, комсостава и комиссаров более сорока процентов и до четырех тысяч лошадей. Если почему-либо Ильич не согласится на ваш приезд, хотя он в интересах Республики необходим, настойте, пожалуйста, на немедленном выезде в Ростов Орджоникидзе… У нас связи с Саратовом нет и не было. С вами связались совершенно случайно. Одна и самая важнейшая просьба, не терпящая ни одного дня отлагательства: для сохранения остатков Конармии настойте на немедленном откомандировании в наше распоряжение Девятой стрелковой дивизии. Наше поражение являлось следствием отсутствия прикрытия пехотными частями флангов и закрепления достигнутых рубежей. Заодно вторая просьба: укажите на крайнюю необходимость срочного пополнения Конармии. Самая захудалая конница, болтающаяся в тылах Кавказского фронта, в наших руках сделается наилучшим боевым и ценнейшим материалом для Республики. Обещанные вами три тысячи седел мы так и не получили…
Вечером опять добились Курска; Сталин поделился результатом переговоров с Москвой:
«Результаты таковы, что я к вам пока выехать не могу, — это первое; второе — мы перебрасываем в район Иловайская две лучшие дивизии; третье — мы сегодня или завтра выбросим Шорина из Дебальцева; четвертое — я добиваюсь и надеюсь добьюсь отставки Сокольникова; пятое — дней через восемь выеду к вам…»
— Не до жиру, конечно… лишь бы живы…
Ворошилов, оставив телеграфную ленту, с кислой усмешкой оглядел нахохленных соратников…
Глава третья
За окнами лютует февральская стужа.
В промерзлые мохнатые окна скупо сочится розоватый утренний свет. От скудного тепла печей, протопленных обломками старой мебели, а еще больше от дыхания, верхние стекла к полудню заплакали, заискрились светлой слезой. Сперва горела потемневшая медная люстра с полдюжиной гожих лампочек; разгулялось солнце над озябшими московскими крышами — электричество выключили.
В зале не курили. Щадили двоих: выступающего и человека с вихорком над крутым лбом и гнутой небогатой бородкой, сидевшего за столом, покрытым красным ситцем. Близко знали его не все. До задних рядов четко проглядывает бледное худое лицо, выткнувшиеся скулы; поворачивает когда к соседям — обнаруживается обостренный изящный профиль. Покашливает в кулак. Табачный дым проникает из темного, холодного коридора. Накадили в перерывы — топор вешай; самосадищи смешались, свезенные в кисетах со всех неоглядных российских весей.
Съехались губернские чекисты на свою конференцию. В четвертый уж раз. От каждой губернии — один-два с решающим голосом. А дел — невпроворот. И решать надо. Чекиста все касается: война, разруха, безотцовщина, контрреволюция, бандитизм, спекуляция, даже черное слово. В эти дни перехода Советской республики от войны к миру возрастает их роль в преодолении хозяйственных трудностей, и в первую голову — ликвидации разрухи на транспорте. Об этом говорят с трибуны…
С утра объявили: прибудет Ленин. Ждали терпеливо, боялись верить; большая доля из далеких краев, освобожденных недавно от Колчака и Деникина, и в глаза его видят впервой. В кожанках, шинелях, нагольных полушубках, суконных подваченных пиджаках, перетянутые ремнями — оружие не на виду, в карманах ли, за поясами, в тайниках под мышками, — сидели не шелохнувшись, не скрипнуть бы рассохшимся деревянным креслом.