В приемной, большой квадратной комнате, — двое; в гражданском, встали по-военному, навытяжку. За ближним столом, у створчатой двери, обитой порыжелой клеенкой, приветливо улыбался знакомый голубоглазый паренек, невысокий, светловолосый, в кудряшках; другой, у окна, атлетического сложения, в сатиновой черной рубахе, смуглый, бровастый, стриженный наголо. Владимир Ильич обратил внимание: нет женщин и черных бушлатов.
Все знакомо и в председательском кабинете. Попросторнее намного, нежели у него, строже. Ничегошеньки, голые стены. Рабочий стол, двухтумбовый, простой сейф за спиной. Для заседаний составлено несколько легких столов, покрытых красным ситцем; окружены венскими стульями. Сиротливо стоит одежный шкаф. Особенностью можно считать ситцевую, в голубых цветочках, ширмочку; знает, там медный рукомойник и железная койка с подушкой, застеленная серым солдатским одеялом.
Понял, в чем еще разница. Там Мурзик их, кот, разрушает административный вид; среди бела дня шатается по всему дому и часовых не признает. Сдерживая усмешку, Владимир Ильич расстегнул пальто, снял ушанку. На предложение раздеться отказал жестом. Давал понять, что ненадолго. Облюбовал дальний стул у рабочего стола.
— Садитесь, Владимир Ильич, — хозяин великодушно уступал свое место.
— Нет-нет. Я как частное лицо. Может такое ведь быть? Проситель Ульянов на приеме у председателя Вэчека. День у вас приемный нынче. И очереди, как замечаю, никакой… Так что будьте добры.
Не разделся и Дзержинский; принимая шутливый тон, сел в деревянное кресло, приготовился слушать.
— Погодите, с нами шел Лацис…
— В аппаратную завернул. Екатеринослав ждет.
— Хотелось пару слов об Украине… Как там у них?
— Доложит. А пока… слушаю вас, гражданин Ульянов.
Взгляд у чекиста искристый, полный тепла. Нехорошая вот бледность; исчерна-синие круги под глазами, белки красноватого цвета. Сгорает на медленном огне. Не случайно койка за ширмой в кабинете; делились, падает замертво где-то после полуночи. На полчаса. Тем и держится. Скажи сейчас — не поможет. Самого ругают домашние, особенно сестра, что сидит ночами. Тут и вовсе — Софья Сигизмундовна, как и Надя, больше помалкивает, понимает, изменить уже ничего нельзя.
— Не получается у нас, Феликс Эдмундович… — Владимир Ильич с сожалением покачал головой, перекладывая ушанку со стола на колени. — С шуткой, говорю, не получается. Слишком все нас окружает…
Взгляд у Дзержинского заметно строжал, брови сами собой сходились у тонкой переносицы.
— О вчерашнем я… Нижегородце, конструкторе-изобретателе. Специалист весьма нужный…
— Навел справки. Арестован Шорин не за контрреволюцию…
— Не за контрреволюцию, поверьте мне. И даже не за махинации. Из письма замуправляющего радиолабораторией… Бонч-Бруевича… Не родственника нашего Владимира Дмитриевича, ни боже мой! Обвели того Шорина… Что-то там с незаконной продажей дров. Доверенностью его попользовались мошенники. Пусть губчека разберется. Виноват — накажем. Но сейчас надо Шорина освободить. Немедленно отдать на поруки коллегии и комитету радиолаборатории. А следствия не прекращать.
Вынув из гранитного стакана цветной карандаш, Дзержинский пометил в настольном календаре.
— Нижегородский зампредчека здесь… Обговорю.
— Непременно, Феликс Эдмундович. Вчера я телеграфом, после нашей беседы, передал в Нижний, председателю губисполкома и губчека… И Бонч-Бруевичу. Дело великое. Газета без бумаги и без р а с с т о я н и й! Представляете?! Построим в Москве радиотелеграфную станцию с радиусом действия в две тысячи верст. Свяжем каждую деревню непосредственно с центром. Ни бумаги, ни проволоки! Рупор и приемник. Вся Россия будет слушать газету, читаемую в Москве. Сам Бонч-Бруевич, по всем отзывам, крупнейший изобретатель. Они же с Шориным усовершенствовали приемник. И таких приемников мы легко получим сотни. Вот и нужен Шорин… Дело особо важное и спешное.
— Обещаю… Комиссия…
Подкатило удушье. Прикрывая рот шапкой-ушанкой, старенькой, рыжего меха, чекист свесился на подлокотник; глубокий кашель сотрясал все тело, кровь густо приливала к худой шее. Владимир Ильич сочувственно выжидал, отведя взгляд; нравилось, как он свое учреждение называл «Комиссией».
— Комиссия рассмотрит…
— И еще, Феликс Эдмундович… О беспризорниках. Душа болит, знаете… По сути, с арестом членов комиссии по делам несовершеннолетних при Наркомате соцобеспечения… беспризорные дети нами совсем брошены. Что выяснили дополнительно?