Прятал хозяин усмешку, согласно кивал. Поднявшись, принял пальто и двинулся было к шкафу.
— Нет-нет. Перекиньте вон на стул. Засиживаться не намерен. У вас дела… люди. Выпью чай и послушаю Лациса… Ага, вот и он, наш всеукраинский Робеспьер… Что-то хмурый.
Тяжело ступая по рассохшемуся паркету, Лацис грузно опустился напротив. Буйная раздвоенная борода и усы надежно укрывают нижнюю половину налитого здоровьем лица; увесистый длинный нос не вяжется с маленькими, глубоко посаженными глазами, невыразительными, без блеска. Оттого, наверно, и кажется непроходимой угрюмость чекиста; сам Владимир Ильич склонен думать, что такое впечатление о Лацисе в нем сложилось от его характера, крутого нрава. Человек он крайних мер, скор на руку; без светотени, как кто-то выразился. Приходилось одергивать. Ж и з н я м и распоряжаться надо уметь. Вот они, оба перед ним, всероссийский и всеукраинский чекисты; Дзержинский глубже, душой постиг природу своего дела; Лацису явно не хватает чуткости, душевной щедрости; своими действиями он немало способствовал тем черным кривотолкам, какие ходят о «чрезвычайке». Вражеская печать, белогвардейская и западная, ладно уж — в народе говорят…
— А чай божественный. Догадываюсь и откуда…
— Колониальный. Чистый индийский, в английской упаковке, — Дзержинский усмешливо поглядывал узкими глазами на своего коллегу. — Из запасов бывшего командующего Добровольческой армией генерала Май-Маевского.
— А кстати! Мартин Янович, как главный наш собиратель секретов… Интересуетесь дальнейшим?.. Вот, скажем, того же самого Май-Маевского. Он снят Деникиным. Но он воевал против своего народа.
Чекисты коротко переглянулись; вопрос касается их обоих, и председателя и заведующего Секретным отделом ВЧК. Ответил председатель:
— Материалы собираем на всех… на все деникинское руководство. Как и на колчаковское и прочих. На активных контрреволюционеров, кто выступает с оружием… Для Верховного ревтрибунала.
— Справедливо. Каждый должен ответить персонально за свои преступления. Суду быть народному, широковещательному.
— Для такого суда материала уже с лихвой, — пробасил Лацис, покачивая гривастой светло-русой головой. — На всю компанию.
— Так что все-таки с Май-Маевским? Где он?
— В резерве Ставки. Во всяком случае, назначения не получил.
— Надо полагать, в Крыму… на «отдыхе», — добавил Дзержинский.
— А Врангель? У него такая же участь…
— По сведениям Регистрационного отдела, генерал Врангель в Новороссийске. — Лацис отхлебнул из стакана, протер усы. — Готовит пароходы к эвакуации.
— Войск?
— Пока вывозят в Турцию семьи офицеров, гражданских лиц, из всяких «бывших»… Еженощно отходит пароход. Один как минимум.
— Деникин не уверен…
Откинувшись, Владимир Ильич крепко, с наслаждением зажмурился, только-только удержался потянуться; ощутив шум в висках, встряхнул головой. Таким способом частенько отгоняет надвигающуюся головную боль. Нет, боль не подступает; вкус и запах чая, испытывал явственно, подымают настроение.
— Уклонились мы. Мартин Янович, поделитесь, как там у вас?..
— Не похвастаюсь, Владимир Ильич.
— Хвастаться и не надо.
— Клубок. Змеиный клубок. Не разберешь, за какой хвост тянуть.
С лица Ленина сходило благодушие; узкий прищур твердел, менял оттенок с теплого на холодный.
— Разрубить узел легче… нежели развязать.
Под окнами по ледяным наростам протащили тяжело груженный воз. Слышно, вызванивала в порожнем стакане ложка. Не определит Владимир Ильич — в чьем? Короткое молчание наполнялось неловкостью; хозяин кабинета опустил глаза. Знал за ним такое; за чуткость, совестливость и уважал. Но сию минуту опускать глаз не следует. Лацис один из тех, кто н е д о п о н я л важности отмены расстрелов и нуждается в активном разъяснении.
— Да, Мартин Янович, для вас это я говорю. Рубить сплеча… ума на то большого не нужно. Не обижайтесь, по-товарищески. Мы с вами не институтки. Делаем одно, общее. Правительство и Политбюро поддержали ваше же предложение.
— Руки связаны…
Массивный, густоволосый, Лацис просторно раскинул тяжелые руки. Жест этот и тон, жалобный, просящий, никак не подходивший суровому даже на вид человеку, сняли напряжение, отвели сгущавшиеся тучи. Ленин первый ухватился за бока, заливаясь веселым заразительным смехом; Дзержинский смеялся, как всегда, скупо, беззвучно, промокая тылом ладони глаза. Не стерпел и Лацис — усмешливо крутил головой, с недоверием разглядывая свои лапищи, покоившиеся на коленях, сжатые в кулаки, будто убеждался, что руки его и в самом деле не связаны.