— Как там?.. — спросил Обух из вежливости, без всякой надежды на пространный ответ.
— Ждет. У Надежды Константиновны со вчерашнего жар…
— Врача вызывали?
— Бегал за товарищем Гетье в Солдатенковскую больницу.
Весть недобрая. Надежда Константиновна на постельном режиме никак с месяц; ухудшение может отозваться и на его пациенте. Человек уж больно беспокойный. На днях в Наркомздраве обменялись с Гетье мнением; тревоги вроде не было, идет у нее на поправку. Специалист Гетье крупный по внутренним болезням; по его, Обуха, рекомендации лечит Надежду Константиновну…
В прихожку никто не вышел. Судя по пустой вешалке, доктора Гетье здесь уже нет: знает его черное суконное пальто на хорьковом подкладе. Снял шубу, облачился в халат. Тишина подозрительная; грешным делом, подумал, не исчез пациент к себе в кабинет, в противоположный конец коридора? Ступал на цыпочках, боясь скрипнуть паркетом.
Нет, в постели! Смотрит выжидающе, без обычной радостной усмешки; закралось сомнение, что тут все так, как видит глаз. Смутила покорность, напоказ вылеживает последние минуты. Либо сидел все-таки после завтрака в кабинете, либо в постели переворочал кипу бумаг. Может, и одет под одеялом?..
— Не встретил, Владимир Александрович… Саши нашей нету, ушла по хозяйству. А я нарочно не поднялся… Шкаф скрипучий! Одежду не вынуть. Боюсь, разбужу… — взглядом указал на закрытую дверь в комнату жены; совсем понизил голос: — Уснула. Федор Александрович был, Гетье… Мы все любим устраивать сквозняки… Простыла. Жаба, сами знаете… Вы садитесь.
Пристыженный слегка, Обух приставил тяжелый стул к кровати; копался в саквояже, умощенном на коленях, дольше обычного. С запозданием задал и вопрос:
— А вы как себя чувствуете?
— Достаточно хорошо.
— Пули не беспокоили?
— Пообещал Гетье… Вынимать будем в этом уже году… как покончим с Деникиным.
Чуткие длинные пальцы доктора, оставив пульс, привычно скользнули к оголенной шее.
— Да, расставаться с ними надо…
Одна из двух пуль, засевших в нем, прощупывается легко и отчетливо над правым грудинно-ключичным сочленением. Вынуть ее можно. Не так просто добраться до другой, в левом плече — сидит глубоко. Частые головные боли наводят их, врачей, на мысль: не в пулях ли причина?
Белки глаз, язык, цвет губ…
Все — норма.
Пульс достаточно наполненный.
— Потели?
— К свету… Самую малость!
— Температура вчера вечером?
— Как и сегодня…
— А спали?
— Просыпался среди ночи… Думал о вас, доктор… Будет ли товарищ Обух и нынче проявлять свой невыносимый, деспотический характер? Склонялся к тому… нет.
— Ошиблись.
— Здорово… помещиков мы выгнали! Представляю вас… эдак где-нибудь на Волге, на моей Симбирщине… в бухарском халате, с трубкой… и с хлыстом.
— А почему… с трубкой? Не курю я.
— Не знаю. Наверно, тип русского провинциального барина… из нашей классической литературы.
Зажимая рот, трясся от беззвучного смеха.
— А вы о чем думаете, Владимир Александрович… ночью, когда просыпаетесь?
— В отличие от вас… ночами я сплю.
Квиты, кажется. На виду менялось выражение лица у Ленина: сглаживались виски, угасал в глазах смех, горькие складки собирались на переносице. До боли знакомая озабоченность. Обух тут же пожалел о своих словах.
— Думаю и я… Вот ехал… — копался в бездонном саквояже, позвякивая инструментом. — Петербургские студенческие баталии вспомнились… Господи, какие же мы горластые были! Ниспровергали всё и вся. Ни авторитетов тебе… ни бога…
— Разве?
— Все рушили!
— Не сказал бы…
Легко вспугнуть доброе настроение. Доктору такое не простительно. А подумать… Во все колокола бить! Рабочий режим каторжный. Драконовский! Спит ли пять-шесть часов?! Да и то… к а к? Ворочается, просыпается в поту, не знает, куда деться от спазмов в голове… Ночами напролет не смыкает глаз. До полуночи — заседания! Ложится уже к свету…
Сдернув с колен на пол саквояж, Обух встал. Прошел к окну, постояв, вернулся. Под могучим телом постанывал паркет. Крупный, отяжелевший задолго до своих нынешних пятидесяти; волос, на диво, не растерял: темная копна, с обильными сединами, разваленная пробором посередке; усы с округлой бородой делали голову огромной. Пасмурность придавали лицу брови, вислые, с длинной ворсой, спаянные мясистой складкой над широким носом. Смягчали глаза, тихие, глубокие, с прозрачной голубизной — лесные озерца по осени, в солнечную пору. Сейчас озерца помутнели, неспокойные…