Нашел удачно себе занятие. Неловко сразу браться за папку. Только сейчас почувствовал, как наскучал по этой комнате…
— А что могло изменить? Поливаем как обычно… раз в неделю, по субботам.
— И не говорите. Сухая совсем земля, — тыкал пальцем в кадку. — Надо полить.
— Сегодня вторник… В субботу и польем.
— Не скупитесь… Принесите водички. Я сам хочу…
Направляя из графина струю отстоявшейся комнатной воды под мохнатый ствол, Владимир Ильич тихо поругивал себя; кого-кого, а секретаря, верного стража и помощника, на мякине не проведешь, как и битого-пребитого воробья. Затылком чует ее понимающий, сочувствующий взгляд…
Нарочито шумно сел в кресло, крепко ухватил гнутые деревянные подлокотники: ну-с, я в вашем распоряжении. Папка легла на стол. Знает, что в ней — материалы сегодняшнего заседания Политбюро. Всю неделю, лежа в постели, подрабатывал вопросы. Их, как обычно, до двух десятков. Наметил уже для себя: завтра сядет за циркулярное письмо к партийным организациям — о подготовке к IX партсъезду.
Вопросы один другого сложнее. Гибкость да гибкость нужны. О ноте министра иностранных дел мусаватистского правительства Азербайджана Хойского. Ответное письмо Чичерин подготовил; оно тут, в папке. И сам изрядно почеркал. А какой найдет отклик у членов Политбюро? Именно национальные вопросы требуют гибкости. О мусульманской религиозной секте ваисовцев в Татарии. Орешек тоже. Политику партии по отношению к мусульманским народам России надо доработать и открыто объявить.
Кое-что не уяснил еще о связях правых эсеров с башкирскими националистами и о восстании кулаков в Мензелинском уезде Уфимской губернии. Докладчик Феликс Эдмундович. Обещал дополнительные материалы.
— Дзержинский обещанное подослал?
— Доставил самокатчик.
— Подработали… об отмене личной ответственности семьи… в случае перехода кого-либо из членов на белую сторону?
— Да.
— О составе совета Петроградской трудовой армии?..
— Связывались с Петроградом.
— С Зиновьевым?
— С ним.
— А украинские вопросы? Просил поставить в повестке первыми. О переименовании Всеукраинского ревкома в Совнарком. О восстановлении Всеукраинского ЦИКа…
— Все ваши замечания, Владимир Ильич, учтены.
Отодвинув папку, Владимир Ильич развернулся в кресле; виновато щурясь, коротко взглянул ей в лицо. Строгая, неулыбчивая, как всегда; одолел себя, не попросил извинения: болезнь, мол, не красит. Что-то капризным становится: наверно, от шестисуточного безделья обмяк. Растрогали кисти рук, у пояса, бледные, чуткие, готовые тут же помочь.
— Свежая почта есть?
— Телеграммы, письма…
— Откуда?
— Харьков, Петроград… Из поезда Троцкого. От Горького пакет.
— А из Харькова… не от Петровского?
— Сталин.
— Телеграммы задерживать ни в коем случае. Несите, несите, — открыл левый ящик стола; как и предполагал, все очистили. — И возвратите содержимое… Все по трудармиям. И фронты. Кавказский и Юго-Западный. За январь — февраль. Не поджимайте губы, Лидия Александровна. Ростов ведь!
Заминка под Ростовом перерастает уже черт знает во что. Не неделю и не две топчутся. П я т ь! Из чего они там и сбиты, в о р о т а на Кавказ, глянуть бы. Два фронта не могут о т к р ы т ь. Уперлись лбами.
Да, да, пять недель. 18-е нынче — кинул взгляд на календарь. Тучи на Нижнем Дону сгущаются. И просвета никакого. Деникин отобьет Ростов и Новочеркасск. Все идет к тому…
Надо же, заметил. Поджимает губы… А кому, как не ей, видеть, что делается в этой комнате, за этим столом. Кавказский фронт и с в а л и л. Да, боится. Такое может повториться. Ростов она-то и знает. Так случилось, побывала в городе в те дни, сразу после освобождения. Ездила по семейным делам — к брату. Своими глазами повидала. Может, впечатления ее и явились той последней каплей… Немудрено, какое нужно здоровье. Ночами напролет гнется у карт, выстаивает в «будке» у аппарата…
Вздрогнул Владимир Ильич. Диво! Свет хлынул в окна. Полуденное солнце выбилось из снежных туч на простор. Вспыхнул натертый паркет, пестрый, в золотисто-красную шашку; стены, сводчатый потолок отдалились и пропали в текучем мареве — похоже, горит кострище в сгущавшихся сумерках где-нибудь в лесу, у воды…
Чарующее видение вспугнули. Женщина в белой батистовой блузке, с пышным узлом вьющихся волос на затылке и такими знакомыми влажными глазами. Шапка волос пылала от костра. Принимая объемистую папку в черной клеенке, произнес хрипловатым голосом: