Что ж, спросит и у Орджоникидзе. Где вот он, в Саратове? Должны были выехать с Тухачевским на фронт. Да, спросит, поделится своей тревогой. Потянулся, взял ручку. Сдерживался, не давал себе волю. «Все шифром». Трижды подчеркнул. Конечно, членам Реввоенсовета, Смилге и ему, Орджоникидзе.
«Крайне обеспокоен состоянием наших войск на Кавказском фронте, полным разложением у Буденного, ослаблением всех наших войск, слабостью общего командования, распрей между армиями, усилением противника. Необходимо напрячь все силы и провести ряд экстренных мер с революционной энергией. Телеграфируйте подробно шифром, что именно предпринимаете. Ленин».
Поднял голову. Фотиева. Как всегда, вовремя…
Глава четвертая
Ленин производит впечатление счастливого человека. Именно с ч а с т л и в о г о, иначе не скажешь. Встречал ли он, Ленсбери, когда-либо подобного, кто обладал бы таким жизнерадостным темпераментом? Никто не приходит на ум. Невысокий, плотный, крепкоплечий; все внимание забирает лоб — открытый, могучий, рельефно переходит в голое темя. Вот уж кому идет лысина. В лице что-то степное: смуглый, широкие скулы, узкие глаза; виски и переносица в морщинах. Покачиваясь в своем скрипучем деревянном креслице, смеется то по одному поводу, то по другому, готов дать ответ на любой вопрос.
Понимает Ленсбери, перед ним первый великий вождь, который не придает особого значения своей собственной личности. Никакого честолюбия. Слепая вера в народное движение; с ним или без него, все равно будет оно поступательным. Поэтому и с в о б о д е н как ни один выдающийся человек до него. Сам он, по собственному мнению, только у ч а с т н и к, а не п р и ч и н а событий, какие навеки будут связаны с его именем.
Странно чувствовать на себе взгляд Ленина. Кажется, читает твои мысли; вопросы так часто касаются того, о чем ты еще собираешься сказать. Сидят уже час. Ни разу не отвел глаз в сторону. Не пристальный взгляд настороженного человека — пытливый, внимательный; все его существо выражает интерес: «Как бы то ни было, мы скажем друг другу много интересного».
Сразу и не сообразил, не очень похож Ленин на свои фотографии. Он из тех людей, у кого смена выражения гораздо существеннее, чем самые черты лица. Почти нет следов изможденности и истощения, как у других, с кем успел встретиться; у Красина того же. Просто крепче сложением. А уж чувство юмора! Морщины — не следы тяжелых лет ссылок и преследований, больших трудов. Скорее, от смеха. Шутит и сам заразительно смеется, будто никаких забот. Носит в себе две пули. Не подумаешь… На зависть жизнерадостен и бодр.
Незаметно, как бы исподволь, взгляд Ленина начал смущать. Может, он, Ленсбери, смотрится со стороны этаким благодетельным отцом?.. Расспрашивал о России, отвечал на вопросы о положении дел в Англии, об отношении британских рабочих к Советской власти. Говорил громко и пространно. Горло горит, как наперченное. Сидел Ленин, навалившись на гнутый жесткий подлокотник, выдвинув голову и плечи; подбородком оперся на кулак, слегка прижмурив правый глаз, слушал. Поздно ощутил неловкость; чувствовал, голос упал, начал говорить медленнее…
Беседу вели они вдвоем. Сопровождающий работник Наркоминдел, когда вошли, присел на диван у дальней стены, чтобы быть, если понадобится, переводчиком. Не понадобился. После приветствия спросил, на каком языке ему говорить; Ленин предпочел английский. Какие-то слова не понимал, но тут же ловил смысл. Сам же говорил прилично. Ему довелось жить в Англии…
Завидная осведомленность в английских делах. Высказал напрямик нелестное мнение о лидерах Британской рабочей партии, как правых, так и левых. Знал, что он, Ленсбери, неблизок к большевизму и исповедует христианство, однако обращался с ним учтиво. Покоряли его здравый смысл в суждениях и идейная убежденность; не увидел в нем ни малейших признаков самомнения или ограниченности мышления…
Все, что нужно ему сказать, говорит прямо, ясно, без всяких туманных слов. У всех государственных деятелей, кого знает, речь с к р ы в а е т мысль; у Ленина она в ы р а ж а е т мысль. Голос сильный, полнозвучный, но уже чуть осевший, несколько приглушенный, как у людей, которые слишком часто напрягают голосовые связки, выступая на митингах, на воздухе. Возможно, сказывается ранение в легкое, нанесенное ему эсеркой Каплан…
— Гражданская война… тоже война. Во всяком классовом обществе это естественное, при известных обстоятельствах неизбежное, развитие и обострение классовой борьбы. Все великие революции подтверждают это. И если наша гражданская война, товарищ Ленсбери, вызывает у вас, христианских социалистов, только ужас и отвращение ко всякому насилию, к крови, к смерти, мы можем сказать… капитализм был и всегда является у ж а с о м б е з к о н ц а. И если теперь наша гражданская война стала для русского капитализма к о н ц о м с у ж а с о м, с чего нам приходить в отчаяние?